Боясь, что разъяренный пацан вернется, я побежал оттуда как можно быстрее. И, покидая старый дом, увидел, как безголовый пионер трясет куст сирени. В нем застряла его игрушечная башка.
Как он к ней привязан. Вот же бедолага…
* * *
Записи в тетрадях одновременно ужасали меня и вызывали глубокое сочувствие. Я перечитывал одно и то же десятки раз, стараясь вникнуть в каждую деталь, и только потом переходил к следующей тетради. Тот плюшевый парень описывал свое существование на грани нашего и потустороннего миров.
Он записывал свои мысли, не указывая число, месяц и год. Просто выливал на страницы свои мысли:
«Часто я сижу на складе так долго, что успеваю покрыться пылью, как старая плюшевая игрушка.
Сижу, чтобы ничего не трогать. Каждый предмет там имеет свой характер. Однажды мне приглянулась разноцветная юла. Я завел ее от скуки, а она вдруг треснула, и оттуда полезли здоровенные черные пауки. Они искусали мне руки и ноги. Наверное, я бы умер от их яда, если бы уже не был мертвым.
Я ведь мертвый? Конечно, мертвый, ведь у меня нет головы! Только эта тряпочная медвежья морда, набитая опилками.
А однажды меня заинтересовали карнавальные маски сказочных героев. Там были разные физиономии: клоун, Чиполлино, Баба-яга, петух и заяц.
Маска зайца мне особенно понравилась. Я снял ее с крючка, перевернул, а на внутренней стороне были какие-то стихи, выведенные корявым почерком:
„Зайка ко́сая придет,
С тебя кожу обдерет“…
И дочитать не успел, как маска больно укусила меня за палец! Я швырнул заячью морду подальше от себя, а она вдруг взлетела над полом на высоту роста взрослого человека. Словно кто-то невидимый подобрал и надел ее.
А затем маска подлетела к стойке с одеждой, и на моих глазах с вешалки сорвался и взмыл в воздух балахон из мешковины.
Пустота обернула себя плотной тканью. Спрятала отсутствующее лицо под маской зайца и будто обрела плоть. Под балахоном выделялись затылок и плечи.
Фигура в маске зайца подплыла к железным дверям, и они сами перед ней распахнулись, точно и не были заперты. Этот ряженый призрак[71] молча ушел в ночь.
Не знаю, куда он направился. Знаю лишь, что не стоило трогать эту маску. Завмаг долго трепал меня за то, что я упустил его товар, и пообещал прибить мои руки к полу, если они еще хоть раз что-то тронут без спроса.
Я не хочу быть прибитым. Лучше бегать по заданиям, чем сидеть в хранилище вонючего старья.
Завмаг бросил меня в стену и сказал: „За эту маску ты будешь работать на меня не одну, а все три вечности! Ха! Ха! Ха!“
Ему смешно. Он издевается надо мной и другими ребятами, которые таскают для него вещи. Иногда мы вместе занимаемся разбоем, но никогда не разговариваем, ведь у нас нет ртов.
Один мой напарник носит вместо своей головы игрушечную обезьянью. Есть еще девочка, которой завмаг приделал голову от неваляшки. Должно быть, ему доставляет радость наш позорный и нелепый вид.
У меня есть только одна мечта – разбить тот сосуд и вернуть наши головы!
Я не хочу быть рабом! Не хочу быть пленником!»
В другой тетради пионер с медвежьей головой рассказывал о своем опыте существования среди людей. И это было не менее увлекательное чтение:
«Я умею быть незаметным для всех. Только самые внимательные способны нацелить на меня взгляды. Видят те, кто хочет увидеть, и те, кто умеет смотреть.
Редкие прохожие с удивлением поглядывают в мою сторону и, наверное, думают: „Что за странный мальчик нацепил на себя игрушечную голову?“
Не знаю, как это устроено. А вдруг я как снежинка в большом снегопаде? Меня можно заметить, только если внимательно присмотреться, отделить взглядом от всего остального и проследить за движением в потоке.
Чаще всего меня замечают маленькие дети, старики или те, кого считают ненормальными. Но для большинства людей я невидим. Могу идти за ними по пятам и проскальзывать в их квартиры, а они, скорее всего, даже глазом не моргнут.
Так я прихожу в дом, где когда-то жил. Заглядываю проведать своих родителей.
Время вне Загробья течет по-другому. Потустороннее измерение как замершие часы с немой кукушкой, а в мире людей все меняется с бешеной скоростью.
Раньше мама постоянно плакала. Отец держал все в себе, но ронял редкие слезинки, заглядывая в мою комнату. Они скорбели по мне.
Думаю, я бы мог показаться кому-нибудь из них в отражении или промелькнуть мимо. Но мне стыдно попадаться родителям на глаза в таком виде. Пусть лучше считают меня пропавшим…
Однажды мама выплакала все слезы. В квартире стало тихо. Сколько прошло времени? Сколько прошло лет? Я больше не умею в этом ориентироваться. Цифры на отрывном календаре потеряли для меня значение.
Иногда в тишине дома звучал смех. В жизнь моих родителей вернулась радость. Мама чуть пополнела, виски отца стали слегка серебристыми. Значит, прошли годы.
А недавним вечером я снова проник в квартиру вместе с отцом, и там опять звучал плач. Но это была не мама. В моей комнате надрывался младенец! Новый ребенок. Вместо меня.
Отец разулся, прошел в комнату и спросил: „Что она так ревет?“ Мама ответила: „Зубки режутся, вот и ревет!“
Я наблюдал, заглядывая в приоткрытую дверь. Папа обнимал маму за плечо, а она держала на руках краснолицую малютку. Это моя сестра. Они назвали ее Алевтинка.
Я Алеша, она – Алевтинка.
Мама и папа нашли мне замену. Они смирились, что я никогда не найдусь. Пора бы и мне с этим смириться!»
