Книга Западная суть, Восточное начало, страница 88 – Алина Устинова

— Думаю, что разберусь, Гена, спасибо, – спокойно сказала она, гордо подняв голову. Она хотела добавить, что всё-таки не просто так стала президентом, и съязвить что-нибудь резкое, но умное, достаточное для того, чтобы поставить его на место и одновременно показать своё превосходство. Сдержалась.

Левашин вновь мимолётно улыбнулся. Он вообще часто улыбался, но никогда не сверкал своими зубами. Он улыбался ей как ребёнку, который мало знает, но которому прощают глупость, называя её наивностью. Или Станислава это так видела. Или она была так не уверена в себе, что в каждой возможной претензии к ней как к главе государства видела угрозу, чувствовала обиду, воспринимала всё как издевательство над ней и президентским креслом.

— Объективно, Станислава, у тебя не очень много опыта. Особенно – здесь. Я тебе помогу, но только если ты будешь следовать моему плану и правилам. Твоя власть пока хрупка, поэтому лучше всё-таки прислушиваться к моим советам. Тогда многое получится. И у тебя, и у меня, и у России. Я подскажу правильный курс для корабля, – в конце он хлопнул её по плечу, как какого-то приятеля, что окончательно вывело Станиславу из себя.

Она долго смотрела на него, ожидая, что он засмеётся, улыбнётся или скажет что-то, что развеет этот запах превосходства. Филин абсолютно не понимала, как он вообще решился сказать нечто подобное и почему считает, что в его словах нет ничего предосудительного, ничего неправильного. Его неуважение не только к ней, а к президентскому креслу было для неё непростительно. Ей как будто плюнули в душу, назвав некомпетентной, а после этого сказали слушать взрослого дядю, потому что он лучше знает, как строить замки из песка. И где этот песок брать.

Проблема оказалась глубже, чем думала Станислава. Он не просто считает её малым игроком – он не воспринимает её власть как президента, не уважает её мнение, относится как к воспитаннику детского сада. Её амбиции для него лишь пустой звук, юношеский максимализм. Левашин считал (хотя Станислава и не могла не признать – определённое право у него на это было), что он тут главный, что всё вообще организовано благодаря ему, что любое действие в Африке – его личная заслуга, ведь это его территория. Что Африка – его персональная песочница и другие дети с лопатками тут ничего строить не могут. Интересно, позволял ли он такие слова с Георгием Черновым? Или его смелость продиктована протекцией бывшего президента?

— Любая власть хрупка, Гена. Взгляни хотя бы на себя. Ты построил состояние на лояльности к тебе государственного аппарата, тендерах и подрядах. «Хакуна Матата» – такой же подряд, госзаказ, не иначе. Разве нет? Ты талантливый человек, никто не умаляет твои заслуги, я сама восхищаюсь твоими достижениями. Честно… Но посмотри правде в глаза: Россия вложила в тебя огромное количество денег, и сейчас ты просто отдаёшь ей долг. Ведь где бы ты был тогда, правда? Не стоит терять лояльность госаппарата, тебе не идёт, – Станислава была тверда как камень, хотя внутри неё всё бурлило.

Левашин явно не ожидал увидеть в ней жёсткость, и это удивление застыло на его лице на несколько мгновений. Возможно, за эти секунды ему пришлось пересмотреть всё своё впечатление от знакомства с ней и сделать иные выводы. Но потом Станислава увидела, как он медленно закипает, как в нём бурлит негодование. Она явно нашла самую болезненную точку, на которую к тому же и правильно надавала. Неужели признание очевидного «я сделал себя не совсем сам» было для него так чувствительно?