Книга Маршал в чужом мундире, страница 32 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Ваше благородие, — сказал Дуров сквозь зубы. — Их уже пять. Они собираются.

— Пусть.

— Ваше благородие!

— Ефим Палыч. — Я не повернул головы. — Мне не нужно убить пятерых. Мне нужно, чтобы вышли все четырнадцать.

«Хальдер» вышел седьмым.

Я услышал, как в рубке кто-то тихо, от души выругался.

Отметка была втрое крупнее остальных. Она вышла из створа на полном разгоне и пошла вперёд — тяжело, неотвратимо, как валун с горы, — и начала тормозить, и торможение это должно было занять тридцать четыре минуты.

— Идёт прямо на нас, — сказала Ремизова.

— Мимо нас, — поправил я. — Держите записи. Он нас не видит, мы холодные.

«Хальдер» шёл.

Тридцать четыре минуты — это невыносимо долго. За тридцать четыре минуты можно передумать всё на свете. Он прошёл мимо камня, за которым мы сидели, в двух с половиной тысячах километров, и в рубке никто не дышал.

— Прошёл.

— Восьмой выход, — начал наблюдатель. — Эсминец.

— Девятый.

— Десятый.

Я считал.

Одиннадцатый. Двенадцатый. Тринадцатый.

— Четырнадцатый выход, — сказала Ремизова. — Корвет. Замыкающий.

Я встал.

— Ефим Палыч. — Я провёл пальцем по кромке стола. — Ваш выход.

Дальше было то, что в донесениях называют боем, а на деле — работой.

«Стремительный» вышел из-за камня и дал залп с восьмисот километров, в упор по флотским меркам, в борт эсминцу, который стоял к нам ближе всех.

Это был единственный раз за весь бой, когда мы стреляли первыми.

Эсминец ответил через восемь секунд, и восемь секунд — это очень много, если у противника старая тупая броня старого образца, которую нынче не ставят, потому что нынче берут скоростью.

— Попадание! Второй пояс! — заорал кто-то.

— Держать. — Он отвёл взгляд. — Держать, я сказал!

Тринадцать вымпелов Конкордата обнаружили, что их атакуют.

Дальше произошло ровно то, что я расписал на схеме, — и это, надо сказать, самое противоестественное чувство на свете. Ты сорок раз в жизни видел, как схема оживает, и сорок раз это одинаково жутко.

Они не пошли на «Стремительного» все разом. Они начали разворачиваться к нему, и три ближайших ушли вниз и вбок — уклонение выполняется преимущественно в нижнюю полусферу, раздел четыре, — прямо в облако рудной пыли, где стояли «Резвый» и «Отважный».

Засов защёлкнулся.

— Мины! — доложила Ремизова. — Двое напоролись!

— Не двое, — сказал Пухов. Он сидел, вцепившись в планшет, и считал вслух, как счётная машина. — Один. Второй прошёл краем, у него разбит маршевый.

— Катерам — пошли, — кивнул я.

Двадцать четыре катера вышли из-под брюха транспортов и пошли на конвой.

Я смотрел, как двадцать четыре крохотные точки идут к четырнадцати огромным, и думал о том, что в моём мире это называлось «пустить лёгкую конницу на обоз» и считалось делом обыденным.

Первая четвёрка легла на корму эсминца, который стоял с разбитым маршевым. Кормовые башни их не увидели — мёртвая зона под четвёртым шпангоутом, как и говорил старший пилот.

Бурый со своими был в первой волне. Я запретил ему, он не послушался, и я вычеркнул этот пункт из списка того, за что бывает трибунал, потому что список и так был длинный.

— Есть стыковка на «шестом»! — доложил связист.

— Есть стыковка на «девятом»!

— «Двенадцатый» отстреливается, они не могут подойти!

— Ежов. Четвёртая четвёрка. На «двенадцатый».