Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 90 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Романов считал. Одна секунда. Две. Три. Все лежали неподвижно, как часть земли, как серые пятна на сером фоне, и их дыхание было таким тихим, что его почти не было слышно.

— Встать, — сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалось удовлетворение, которое он не мог скрыть.

Группа поднялась, и их лица были вымазаны грязью, но в их глазах было что-то новое — уверенность, которая рождалась из понимания, что они могут это сделать.

Кеды подошёл к Романову, и его голос был ровным, без дрожи:

— Степаныч, — сказал он, и в его глазах была та же уверенность, что и у остальных. — Я умею падать.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения.

— Ты умеешь, — сказал он. — Теперь — запомни это чувство. Когда услышишь жужжание — ты не думаешь. Ты падаешь. Это — твоя жизнь.

Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что они готовы. Они научились падать. Они научились становиться невидимыми. Остальное — придёт.

Блиндаж погрузился в полумрак, и только свет от одного фонарика, стоявшего на доске между нишами, разгонял тьму, оставляя на лицах жёлтые пятна, которые танцевали при малейшем движении воздуха. Запах сырой земли и смазки смешивался с запахом пота и брезента, создавая густой, вязкий коктейль, который уже стал привычным, как дыхание. Влажность оседала на стенах, превращая их в скользкие, холодные поверхности, которые отражали свет, как зеркало, разбитое на тысячи осколков. В углу, где брезент нахлестывался на жерди, скапливалась вода, падая с ровным интервалом — кап, кап, кап, — и этот звук был единственным, кроме редких вздохов и шелеста бумаги.

Романов сидел в центре, на перевёрнутом ящике, который служил столом, и перед ним лежал планшет с координатами — серый, с выцветшим экраном, на котором едва угадывались линии и точки, которые уже не отражали реальность. Экран был тёплым от пальцев, но изображение было размытым, как старая фотография, на которой ничего не разобрать. Пальцы его, с въевшейся грязью под ногтями, провели по поверхности, стирая капли влаги, которые оседали на экране, оставляя мутные разводы, похожие на следы дождя на стекле.

— Забудьте про карту, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Смотрите по сторонам. Слушайте землю. Земля — ваша карта.

Рука его отодвинула планшет в сторону, и он стукнул о доску с глухим звуком, как удар молотка по глине. Четыре пары глаз смотрели на него из полумрака — Кеды, Бух, Дед, Очки, — и в их взглядах читалось напряжение, смешанное с доверием, которое ещё не окрепло, но уже начало пускать корни, как корни травы в сухой земле.

Кеды сидел в своей нише, и его пальцы сжимали край досок, на которых он сидел, и костяшки побелели от напряжения. Глаза его были широко открыты, как у человека, который впервые слышит приказ, от которого зависит его жизнь. Запах пота, который исходил от него, смешивался с запахом глины, и этот коктейль был резким, почти удушающим.

— Кеды — южный фланг, — сказал Романов, и каждое слово было как удар, как гвоздь, который вбивают в доску. — Ты идёшь к разрушенному забору. Там — хороший обзор. Ты смотришь на поле, на лесополосу. Любое движение — докладываешь.

Кеды кивнул, и его пальцы немного ослабили хватку. Голос его был тихим, но в нём появилась нотка уверенности, которой не было раньше: