Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 21 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Подошёл к решётке. Прутья были холодными, с ржавчиной у сварных швов, которая оставляла на пальцах коричневый налёт. В коридоре горела лампа — жёлтая, с гудящим стартером, который щёлкал каждые тридцать секунд. Запах хлорки усилился — видимо, уборщица прошлась с ведром, и влажный линолеум блестел под светом.

Тишину нарушил лязг засова. Металлический звук пронёсся по коридору, отражаясь от бетонных стен, многократно усиливаясь в эхе. Шаги — быстрые, чеканные, с металлическим стуком подошв. Дверь камеры открылась, и в проёме появился офицер в форме ИСБ — тот же, что вёл его в первый день. Бледное лицо, тонкие губы, безразличные глаза.

— Романов, — сказал он. Голос был сухим, как шелест бумаги. — Выходи. Тебя ждут.

Романов шагнул в коридор. Свет лампы ударил в глаза, и он прищурился, чувствуя, как зрачки сужаются, как в глазах появляется резь от яркого света после темноты камеры. Запах хлорки и дешёвого освежителя ударил в нос с новой силой, смешиваясь с запахом собственного пота — резким, кислым, который он чувствовал на языке.

Офицер шёл впереди, не оборачиваясь. Сапоги стучали по линолеуму с одинаковым ритмом — левой, правой, левой, правой. Романов смотрел на его спину, на идеально отутюженный китель, на аккуратно подстриженный затылок. Пот на висках офицера блестел, но тот не вытирал его.

Запах бумаги и мастики стал сильнее, когда они подошли к знакомой двери с номером 47. Офицер приложил карточку к считывателю — замок щёлкнул с сухим резким звуком. Дверь открылась, и в лицо Романову ударил холодный воздух кондиционированного кабинета.

Кабинет был тем же: бетонные стены, серый пластик стола, лампы дневного света, которые давали плоский белый свет без теней. За столом сидел следователь — тот же, что и вчера, с идеально выбритым подбородком, с дорогим одеколоном, который перебивал запах бумаги. Перед ним лежал бланк контракта — форма 4-К, белая, чистая, с гербом Империи в левом верхнем углу.

— Садись, Романов, — сказал следователь, не поднимая глаз. — Время подписывать.

Романов подошёл к стулу. Металлический, без обивки, с тонкими ножками, скрежетнувшими по линолеуму, когда он отодвигал его. Сел — холод прошёл через ткань брюк, ударил в ягодицы, заставив мышцы напрячься. Ладони легли на пластик столешницы — поверхность была гладкой, без единой царапины, но на ощупь казалась шершавой из-за микроскопических неровностей.

Следователь протянул ему бланк. Бумага была плотной, с водяными знаками, которые проступали под светом, когда он поднимал её. Текст был отпечатан мелким шрифтом, те же сухие формулировки, что и в камере. «Я, Романов Александр Степанович, добровольно поступаю на военную службу по контракту сроком на один год…» Слова были знакомыми до боли, как звук лязгающего засова.

Рука потянулась к ручке. Чёрная, с золотым ободком, дорогая — та же, что он держал вчера. Металл корпуса был прохладным, с мелкой рифлёной поверхностью, которая впивалась в подушечки пальцев. Романов сжал ручку, чувствуя, как она ложится в ладонь, как пальцы находят привычный хват.

Наклонился над бланком. Запах типографской краски ударил в нос — свежей, с кислотой, которая щипала в ноздрях. Острие ручки коснулось бумаги, и волокна раздвинулись под давлением, впуская чернила. Первая буква вышла ровной, без дрожи — «Р», с петлёй, которая не замыкалась, как он писал всегда, двадцать лет подряд.