Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 19 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Правильно боишься.

— Почему?

— Потому что в колонии ты сгниёшь заживо. А на передовой — хотя бы быстро.

Сосед замолчал. Слышно было, как он ворочается на нарах — дерево скрипело, и этот звук напоминал треск ломаемых веток. Потом голос снова раздался, тише, почти шёпотом:

— А ты чего боишься?

Романов не ответил сразу. В голове проносились образы — кабинет ИСБ, холодный свет, форма 4-К, подпись на белой бумаге. Система, которой он служил двадцать лет. Система, которая его предала. Страх, который он чувствовал, был не страхом смерти. Он был страхом исчезновения — как старый файл, который стирают с диска, не оставляя следа.

— Я боюсь, что меня сотрут, — сказал он наконец. — Как стирают старые файлы. Безвозвратно.

Сосед хмыкнул:

— Это мы все боимся. Но там, на войне, ты хотя бы будешь знать, что тебя запомнят. Хотя бы свои. А здесь — никто не вспомнит.

Романов откинулся на стену. Спина коснулась бетона, и холод прошёл сквозь ткань рубашки, ударил в позвонки, заставив мышцы сократиться. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. В груди была тяжесть — не физическая, а внутренняя, как комок глины, который застрял в пищеводе.

Вспомнил, как сидел в этом же кабинете, когда ставил метки другим. Тогда он не чувствовал ничего, кроме усталости. Бумаги, подписи, отчёты. Он был винтиком, который выполнял функцию. Теперь он сам оказался на месте тех людей, которых отправлял в расход. Ирония системы — она перемалывает всех, без разбора.

— Эй, — снова раздался голос из соседней камеры. — Ты спишь?

— Нет.

— А я не могу уснуть. Всё думаю: как там, на передовой? Всё равно же помрём, да?

— Не все.

— Но большинство.

— Большинство — да.

— И ты не боишься?

Романов закрыл глаза. В темноте зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на экране тепловизора. Они складывались в силуэты — лица следователей, адвоката, его собственная подпись на контракте.

— Боюсь, — сказал он. — Но я сделаю вид, что у меня есть выбор. Это единственное, что у меня осталось.

— Как это?

— Я выбираю идти туда не как жертва, а как человек, который принимает решение. Даже если решения нет.

Сосед замолчал. Слышно было, как он перевернулся на другой бок, и нары скрипнули под его весом.

— Ты странный, — сказал он наконец. — Но я тебя понимаю. Удачи тебе, брат.

— И тебе.

Тишина снова заполнила камеру. Только капли продолжали падать — кап, кап, кап, с тем же интервалом. Романов перестал их считать. Сидел неподвижно, чувствуя, как холод бетона проникает в спину, как затекает левая нога, как пальцы рук немеют от долгого сжатия.

Вспоминал 2003 год, первый выезд на Кавказ. Тогда он был молодым, верил в систему, в порядок, в закон. Система была для него домом, защитой, целью. Не думал, что однажды система выплюнет его, как пустую гильзу. Был винтиком, который поверил, что он — часть механизма. Но механизм не помнит винтики. Просто заменяет их, когда они изнашиваются.

Поднимая голову, видя решётку. Прутья были толстыми, с ржавчиной у сварных швов. За ними — коридор, в котором тускло горела лампа, отбрасывая жёлтый свет на бетонный пол. Запах хлорки и сырости смешивался с запахом собственного пота, и этот коктейль был таким же знакомым, как запах казённой бумаги и мастики для печатей.

У меня есть выбор? — спросил он себя. Голос внутри был таким же ровным, как у следователя. Нет, — ответил он себе же. Но я сделаю вид, что есть. Это единственное, что делает меня человеком. Я выбираю идти, потому что другого пути нет. Я выбираю выжить, потому что умирать не хочу. Я выбираю не быть расходным материалом, потому что я не файл, который можно стереть.