Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 179 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Темнота наступила внезапно, как обрыв звука, и в этой темноте не было ничего — ни света, ни звука, ни движения, только пустота, которая была плотной, как глина, и в этой пустоте было только одно — звон, высокий, пронзительный, который не стихал, не менял высоты, просто был, как шум моря в раковине, приложенной к уху, и этот звон был единственным доказательством того, что он ещё жив, что его мозг ещё работает, что его тело ещё не стало частью этой земли.

Второй дрон. Третий. Четвёртый. Взрывы следовали один за другим, и каждый из них был ударом, который проходил сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя за собой только звон, который становился громче, плотнее, тяжелее, как будто он заполнял всё пространство, как будто он становился единственной реальностью, которая осталась в этом мире. Глина взлетала вверх, и комья грязи падали на тело, на лицо, на руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы, и запах кордита и палёного пластика заполнил всё пространство, смешиваясь с запахом сырой земли и крови, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь, которую не смыть.

Романов лежал на глине, и его тело было неподвижным, как камень, как часть этого разрушенного ландшафта, который уже не отличался от окружающей пустоты. Пальцы нащупали глину, и она была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу, оставляя на ней белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму после взрыва. Рука нащупала грудь — она была цела, и рёбра не хрустели под нажатием, и он провёл рукой по животу, по ногам, и все они были на месте, и кровь не текла, только царапина на плече, которая уже начала подсыхать, и он понял, что он цел, что взрывная волна просто сбила его с ног, но не убила.

Но дроны продолжали лететь. Их гул не стихал, а становился громче, плотнее, тяжелее, как будто они знали, что он ещё жив, как будто они чувствовали его тепло, как будто они видели его контур, который был записан в их памяти, и они летели на него, чтобы закончить то, что начали. Романов поднял голову, и его глаза увидели их — множество точек, которые росли, приближались, превращаясь из множества силуэтов в множество смертей, которые летели прямо на него, и в этом движении было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это была неизбежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Кеды кричал откуда-то из темноты блиндажа, и его голос был хриплым, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Степаныч! Степаныч, ты живой?

Романов не ответил. Его взгляд был устремлён на небо, где рой дронов рос, приближался, превращаясь из множества силуэтов в множество смертей, которые летели прямо на него, и в этом движении было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это была неизбежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт. Он поднялся, и его тело было тяжёлым, как будто он нёс на себе груз, который был тяжелее, чем глина, тяжелее, чем бронежилет, тяжелее, чем всё, что он нёс на своих плечах, и его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, когда он сказал: