Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 161 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Считал минуты. Три часа до рассвета. Три часа тишины. Три часа дрожи, сухости, усталости, которые были частью его жизни, частью его тела, частью его души. Он выживет. Они выживут. Потому что у них не было другого выбора. Потому что они — земля, они — глина, они — тени. И потому что они были вместе.

Тени на южном фланге двигались медленно, почти незаметно, как рябь на воде, которую поднимает ветер, но в этой ряби было что-то механическое, слишком ровное, чтобы быть игрой света, и слишком настойчивое, чтобы быть случайностью. Серый свет, пробивавшийся сквозь рваные облака, падал на глину бледными полосами, и в этом свете силуэты, скользившие между обгоревшими стволами, казались призраками, которые не знают, куда исчезнуть, но знают, куда идут. Пальцы Романова сжали автомат, и холод металла проступил сквозь перчатки, и дыхание стало поверхностным, почти незаметным, когда он прижался к брустверу, вглядываясь в черноту, которая ещё не рассеялась, но уже начинала сереть на востоке.

Различил их. Двое, может, трое — не больше. Шли вдоль оврага, который тянулся от лесополосы к разрушенным домам, и их движения были осторожными, с паузами, как у людей, которые знают, что их могут увидеть, но всё равно идут, потому что приказ сильнее страха. Они обходили их позицию с юга, и в этом обходе был смысл — южный фланг был самым открытым, самым уязвимым, и если бы они прошли здесь, то оказались бы у них в тылу, и тогда блиндаж превратился бы в ловушку, из которой нет выхода.

Голос Романова был тихим, почти беззвучным, как выдох, который не создаёт пара, когда он прошептал, и его слова были обращены к темноте, которая была плотной, как глина:

— Движение на юге. Враг.

Тишина. Только сверчки, которые продолжали свою песню, и ветер, который шуршал по сухой траве, и где-то далеко — гул артиллерии, который был настолько далёким, что казался частью фона, как шум крови в собственных ушах. Потом тело Романова скользнуло в блиндаж, и его шаги были бесшумными, как у тени, которая скользит по земле, не оставляя следов, и его рука коснулась плеча Кеды, и он почувствовал, как тот вздрогнул, как его дыхание стало чаще, как он открыл глаза, но не издал ни звука, потому что знал, что тишина — это жизнь.

— Кеды — на юг, — прошептал Романов, и его голос был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же сосредоточенность, что и у Очков на посту. — Дед — прикрывай. Очки — небо. Бух — укрытие. Я — в центре. Меняем сектор.

Слова вырвались из горла, как команда, как приказ, который не обсуждается, и тела начали двигаться, и их движения были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Кеды поднялся, и его пальцы сжали автомат, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, но он не дрожал, потому что тело уже знало, что делать, потому что оно училось этому все последние дни. Дед поднялся медленно, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, но он подавил его, прижимая ладонь ко рту, и его дыхание было хриплым, но ровным, когда он шагнул к северному флангу. Очки скользнул к брустверу, и его бинокль был у глаз, и его тело было неподвижным, как камень, как часть этого ночного ландшафта, который уже не отличался от окружающей пустоты. Бух остался в блиндаже, и его блокнот был в руках, и его пальцы сжимали ручку, готовую записать всё, что произойдёт, и его дыхание было ровным, как у человека, который знает, что его задача — сохранить порядок в хаосе.