Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 142 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Голос Буха раздался из темноты, ровный, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт, но с усталостью, появляющейся после взрыва:

— Я слышу звон, но я могу считать. Патроны — все на месте. Вода — в порядке. Бинты — в порядке.

Голос Очков был тихим, но ровным, как у человека, привыкшего контролировать себя:

— Я слышу звон, но я вижу. Бинокль цел. Я готов наблюдать.

Голос Деда был хриплым, с кашлем, подавленным, и в нём чувствовалась та же усталость:

— Я оглох на левое ухо. Правое — слышит звон. Но я жив. Я здесь.

Кивок в темноте, и пальцы сжали глину, и её холод проступал сквозь кожу, и звон становился тише, когда внимание сосредотачивалось на дыхании своих людей, на их голосах, на том, что они живы. Голос был ровным, как сталь, не гнущаяся:

— Мы живы. Мы целы. Звон — это временно. Мы будем ждать, пока он стихнет. Мы будем отдыхать. А потом — уйдём.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как звон, начинавший стихать, превращавшийся в тихий, постоянный гул, похожий на шум моря в раковине. Глаза закрылись, тело начинало расслабляться, боль в левом колене становилась тупее, и возвращение к себе шло медленно, но неотвратимо.

Ожидание. Слушание тишины, которая больше не была пустой, потому что в ней был звон. Дыхание. Жизнь в этом аду.

Серый свет, пробивавшийся сквозь щели в брезенте, падал на глиняные стены блиндажа бледными, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждый комок глины, каждая пылинка казались выпуклыми, осязаемыми, как старая карта, на которой были нанесены все раны этого мира. Запах кордита и палёного пластика всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом сырой глины и пота, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь, которую не смыть. Влажность оседала на стенах, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом — кап, кап, кап, — создавая звуковой фон, который был единственным, кроме дыхания пяти человек, сидевших в темноте, как тени, которые не знают, куда исчезнуть.

Пальцы Романова сжали край ящика, на котором он сидел, и доска была холодной, с занозами, впивавшимися в кожу, оставляя белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму после взрыва. Пот стекал по спине, смешиваясь с грязью, и форма прилипала к коже, как вторая кожа, холодная и влажная, и в этом влажном холоде было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что он жив. Голова повернулась к Буху, который сидел напротив, и его блокнот был открыт на коленях, и пальцы его, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, готовую записать каждое слово, как строчку в отчёте, который должен был сохранить их порядок в этом хаосе.

— Бух, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется после долгой работы. — Докладывай. Полный учёт.

Рука Буха скользнула по странице, и бумага зашелестела, как сухие листья, которые ветер гонит по земле, и его голос был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт, но в нём чувствовалась та же усталость, что и у всех: