Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 140 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Степаныч, а если они пошлют ещё один? С ИИ? Мы не сможем спрятаться.

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — решимость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

— Сможем. Мы будем менять позиции. Мы будем прятаться под землёй. Мы будем использовать РЭБ, если он заработает. Но главное — мы не будем светиться. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Дед подошёл к нему, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— В Чечне мы тоже меняли позиции после каждого удара. Они всегда знали, где мы, но мы были быстрее. Мы — старые, но мы — живые.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край брезента, и он чувствовал, как ветер касается его лица, как запах гари и сырой глины смешивается с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь. Смотрел на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя, потому что он знал — они вернутся, и они будут знать, где искать.

— Мы уходим, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы меняем позицию. У нас есть час, пока они перегруппируются. Очки — ты идёшь первым. Смотришь на небо. Если увидишь точку — кричишь. Кеды — ты прикрываешь. Дед — ты с нами. Бух — ты считаешь всё, что мы берём. Идём.

Тела начали двигаться, и шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече становится привычной, и он знал, что они уходят не от страха, а от понимания, что их позиция теперь известна, что дрон запомнил их контур, и что если они останутся — они умрут.

— Мы — земля, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Они уходили в серый свет, оставляя за собой дымящуюся траншею и сеть, которая больше не могла их защитить.

Темнота блиндажа давила на глаза, как влажная глина, и в этой темноте звон в ушах казался единственной реальностью — высокий, пронзительный тон, не стихавший, не менявший высоты, просто был, как шум моря в раковине, приложенной к уху, и заполнял всё пространство, не оставляя места для других звуков. Глина под телом была холодной, влажной, и прилипала к форме, к рукам, к лицу, и собственное дыхание становилось тише, пульс бился в такт со звоном, и счёт ударов — один, два, три — разрывался звоном, как трещина по стеклу, сбивался, начинался сначала, снова сбивался, и это продолжалось бесконечно, как круг, из которого нет выхода.

Веки сомкнулись, и в темноте под ними всплывали белые пятна, медленно таявшие, превращавшиеся в серую муть, и попытка дышать ровно — вдох, выдох, вдох, выдох — натыкалась на звон, громче дыхания, громче собственного сердца, и напряжение в теле не отпускало, мышцы плеч сжимались, боль в левом колене отдавалась глухой волной, пульсировавшей в такт с сердцебиением, и остановить это не получалось, расслабиться не выходило, потому что звон был повсюду, проникал в каждую клетку, в каждую пору, в каждое воспоминание, пытавшееся всплыть на поверхность.