Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 43 – Анастасия Понамарёва

Тайрин проходила мимо. Увидела. Ничего не сказала. Только положила на краю стола ещё несколько чистых листов. Молча.

Я подняла на неё глаза. Она улыбнулась — всё той же мягкой, понимающей улыбкой — и отошла.

Я продолжила рисовать.

Прошло три дня.

Я всё ещё не могла привыкнуть к тому, что здесь безопасно. Каждое утро просыпалась с мыслью: сегодня что-то случится. Сегодня доброта кончится. Сегодня меня снова привяжут к столу. Но ничего не случалось. Никто не приходил с ремнями. Никто не тащил в лабораторию. Никто не кричал за стеной.

Я ела. Спала. Ходила на занятия. Разговаривала с Лирой. Рисовала. И ждала.

Тайрин приходила каждый день. Она была не просто психологом — она была эмпатом. Я узнала это слово от неё. Оно означало, что она чувствует эмоции других. Не читает мысли, нет. Просто чувствует. Тоньше, глубже, чем я могла себе представить.

— Я не залезаю в твою голову, — объяснила она однажды, когда я спросила. — Я просто... ощущаю тебя. Твою боль. Твой страх. Твой гнев. Они как запах. Как цвет. Как музыка. Я не могу их выключить, но могу понять. И помочь.

— И что ты чувствуешь от меня? — спросила я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом ответила:

— Очень много гнева. Очень много боли. И очень много страха. Но страх не за себя — за других. За тех, кого ты не смогла защитить. И за тех, кого ещё надеешься найти.

Я отвернулась. Она была права. Слишком права.

— А ещё я чувствую тепло, — добавила она. — Глубоко внутри. Очень слабое, почти незаметное. Но оно есть. Как уголёк под слоем пепла.

Я ничего не ответила. Но запомнила.

Тайрин не заставляла меня говорить о том, что было на корабле. Она сказала, что я могу рассказать, когда буду готова. Или не рассказывать никогда. Это моё право.

— Травма не лечится принуждением, — сказала она. — Если заставлять человека вспоминать раньше, чем он готов, становится только хуже. Я здесь не для того, чтобы вытаскивать из тебя секреты. Я здесь, чтобы ты знала: когда ты будешь готова — я рядом.

С другими детьми она работала по-разному. С Лирой — мягко, постепенно, через разговоры и игры. С мальчиком, который всё время рисовал чёрные корабли, — через рисунок. Он не говорил ни слова с момента прибытия, но Тайрин садилась рядом с ним каждый день и смотрела на его рисунки. Иногда комментировала. Иногда просто молчала.

Однажды мальчик протянул ей листок. На нём был нарисован корабль — огромный, чёрный, с ребристыми стенами. Точь-в-точь как тот. И под ним — одна кривая буква: «Б».

— Это ты? — спросила Тайрин, указывая на букву.

Он покачал головой. Показал на рисунок. Потом на себя. Потом снова на букву.

— Б, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он не пользовался им очень давно. — Б-о-л-ь-н-о.

Тайрин кивнула. Не заплакала. Не бросилась обнимать. Просто кивнула.

— Да, — сказала она. — Это больно. Спасибо, что показал мне.

Это был первый раз, когда он заговорил. С тех пор он начал понемногу открываться. Сначала — одно слово в день. Потом — два. Потом — целые фразы. Его звали Андрей. Ему было десять. Он видел, как убили его старшего брата. Он не рассказывал подробностей, но Тайрин и не спрашивала.

Девочка, которая не говорила вообще, оказалась немой от рождения. Она не могла говорить, но отлично понимала всё, что ей говорили, и объяснялась жестами. Тайрин принесла ей планшет с программой, которая переводила жесты в слова. Девочка — её звали Катя — сначала отказывалась. Потом, на третий день, взяла планшет и набрала: «Спасибо». Больше ничего. Только одно слово. Но Тайрин улыбнулась так, будто получила величайший подарок.