Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 197 – Анастасия Понамарёва

Но я слышал, как она выдохнула, когда завернула за угол.

На третий день она вообще не появлялась. Только раз Сера достала коммуникатор, прочитала сообщение и усмехнулась.

— Она пишет, что системы охлаждения работают в штатном режиме. — Сера убрала коммуникатор. — И просит передать, что она сейчас в мастерской. — Она помедлила. — И что я могу не приходить.

Мы сидели в маленьком баре на верхнем уровне, и я смотрел на Серу.

— Почему она такая? — спросил я. — Почему она боится?

Я чувствовал этот страх. Он висел в воздухе, липкий и горьковатый, даже когда Альмы не было рядом. Он оставался после неё, как запах. Я чувствовал его, но не понимал его природу. Это был не страх передо мной. Не страх смерти. Что-то другое. Более глубокое. Более старое.

Сера посмотрела на меня. Долго. Потом отставила чашку.

— Ты хочешь знать, почему она боится?

— Я чувствую это, — сказал я. — Но не понимаю. Она не боится меня.

— Нет, — согласилась Сера. — Она боится того, что ты напоминаешь ей.

— Что именно?

Она помолчала. Смотрела в пустоту за моим плечом. Потом заговорила — ровно, без эмоций, как рассказывают чужую историю.

— В Цитадели есть градация. Сильные Авдеи — те, у кого Клосс стабилен, кто может контролировать себя. Их учат. Их тренируют. Из них делают оружие. — Она помедлила. — А есть слабые. Те, у кого Клосс нестабилен. Те, кто не может контролировать свою силу. Их не учат. Их ломают.

Она смотрела на меня, и в её глазах была сталь.

— Но сильных тоже ломают, — продолжила она. — Просто по-другому. Слабых — быстро. Один-два раза в карцере, и они сломлены навсегда. Сильных — медленно. Годами. Удар за ударом. Проверка за проверкой. Пока не найдётся та трещина, через которую можно войти.

Она говорила это ровно. Как будто не о себе.

— Я была сильной, — сказала она. — Поэтому меня ломали дольше. Кнут. Карцер. Рифты. Всё, что могло сломать. И я выдержала. — Она усмехнулась — горько, без веселья. — Но это не значит, что меня не пытались сломать. Просто я оказалась крепче, чем они думали.

Она рассказывала о рифтах. О тварях, которых выпускали на арену, чтобы дети убивали их голыми руками.

— Рифты не умирают с одного удара. Они притворяются мёртвыми, а потом встают и убивают. В первые разы у меня не получалось. Я теряла нож. Я бежала. Я забиралась на столб и сидела там, пока наставники не забирали меня. А потом — наказание. Карцер.

Она произнесла это слово так спокойно. Как будто речь шла о чём-то обыденном. О том, что случалось каждый день.

— Что там, в карцере? — спросил я, хотя уже знал ответ. Я хотел услышать это ещё раз. Понять.

— Тридцать минут — полная темнота и полная звукоизоляция. Потом пять минут света. Нужно подняться и назвать себя. Если не успеваешь — цикл повторяется. Пока не назовёшь.

Она рассказывала о кнуте. О сорока ударах за подпиленные стулья в зале Совета. О синтепоне, который она запустила через вентиляцию, создавая иллюзию снега. О том, как она хотела отомстить — и заплатила за это.

Я слушал. И внутри меня что-то менялось.

Я сажал Авдеев в карцер. Тех, кого брал в плен. Я видел, как они сидят там. И всегда удивлялся: почему они не боятся? Почему не ломаются? Почему некоторые из них умудряются выспаться в карцере, как будто это не наказание, а просто передышка?