Книга Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой, страница 174 – Ирина Чеботарь

Внутри меня всё полыхало.

Я не стала дослушивать сестру, сбежала от неё в комнату.

Не знаю, сколько времени я лежала в одиночестве, кропя подушку горестными слезами. Решение настигло меня, как лавина, которую не ждёшь, но она приходит и накрывает с головой, душит, ломает.

Я захотела умереть.

Порылась в сумке, нашла пачку новеньких лезвий.

Мои руки предательски дрожали, несколько раз я роняла свою ношу на ковёр. Не страх тому причина, а тоска, захватившая меня, безысходная мука от потери и разочарования, от собственной глупости и несправедливости жизни…

Не помню, как меня вытаскивали из ванной. Приехала скорая, в те долгие томительные часы люди мне казались размытыми пятнами. Мне всё было безразлично, режьте моё тело, колите, как вам угодно.

Тётя громко спорила с доктором, куда-то звонила, говорила в трубку, активно жестикулируя, будто собеседник в состоянии видеть её.

Позже Надя мне объяснила, что только благодаря тётушкиному авторитету и связям (её муж капитан большого туристического лайнера) меня не упекли на долгие месяцы в психушку.

Домой о моём «подвиге» решили не сообщать, у мамы сердце слабое.

И чем я думала?

Эгоистка!

Моя смерть убила бы её. Сегодня на перевязке я спросила у медсестры, как скоро заживут порезы, ответ меня расстроил – шрамы останутся навсегда. А, значит, рано или поздно мама заметит их.

Сейчас я сижу за столом, мне нравится писать. Возможно, я изменю своей клятве и продолжу ведение дневника в десятом классе. Не такое уж это и детское занятие.

Надя находится рядом, вымотанная и бледная, как стена у неё за спиной. Нет, ещё бледнее. Она вяжет мне кофточку крючком, её глаза то и дело устремляются на меня.

Я стараюсь не смотреть в её сторону. Мне стыдно. Я хотела быть её защитницей, но случилось всё наоборот, она спасла меня. И теперь бережёт, как самую большую ценность.

На пляж мы больше не ходим. Море теперь не радует меня, а ещё я не хочу видеть Максима. В моём сердце более нет для него места, там холодно и неуютно. Наша новая встреча не принесёт мне ни радости ни огорчения. Но я знаю, что триумф на его лице, связанный с моим появлением, жестоко ранит Надю. А она и так из-за меня настрадалась.

В Толстом я нашла утешение. Целый день читаю.

Надя терпеливо разделяет со мною заточение, но я чувствую, как рвётся её душа на волю. Не раз уж говорила ей, что больше не сделаю с собою ничего, не поддамся безумству. Но она меня не слушает».

Сегодня упросила Надю сходить в больницу, проведать того юношу, которого я не долгое время, пока не увидела, мнила Максимом.

Сама не знаю, что двигало мною.

Я рассказала Наде о нём, она слушала меня, затаив дыхание, подавляя вздохи и утирая слёзы. Мне в голову пришла страшная мысль, что сестричка моя какое-то время считала меня потерянной. Нет мне прощенья, думая о своём собственном горе, я едва не сделала несчастными самых дорогих сердцу людей.

Надя, выслушав меня, пошла собираться. Я сменила шорты и футболку на сарафан и, впервые после того злополучного дня, вышла на улицу.

Как же неуютно я себя почувствовала, словно крот посреди автострады. Ещё хуже стало, когда мы оказались в толпе. Мне казалось, что все то и делают, что таращатся на меня. Я поправляла лямки сарафана, разглаживала складки, убирала волосы с лица — ничего не помогало, наверное, такие ощущения сродни тем, кому не посчастливилось выскочить на сцену посреди представления, или голому перепутать дверь парилки с залом заседания.