Книга Бусина из муранского стекла, страница 53 – Анна Боронина

— Д-да, – кивнула Лучиана, которая рассказы, конечно, помнила, но уже представила, что Миккеле попросит ее позировать вот так же. И о чем она только думала!

— Вы дрожите, Лукре? Погода нынче прескверная, того и гляди пойдет снег, который в этих краях бывает так редко, что только на картинах и увидишь. – Он провел ее через мастерскую, отвечая на приветствия, усадил у окна на скамеечку, а сам, схватив с ближайшего стола ворох листов и маленькую коробочку, опустился прямо на пол. – Вот так, сложите руки на коленях, чтобы вам было удобнее. И посмотрите наверх.

Лучиана подняла глаза, с трудом оторвавшись от разглядывания множества склянок с разноцветными порошками на столе, и посмотрела в окно. Сквозь мутное стекло виднелись оживленная улица, кусочек каменной стены и окна дома напротив.

— Вот так. Замечательно. Не шевелитесь. – В голосе Миккеле прозвучал такой восторг, что Лучиана невольно вновь посмотрела на него. – Нет-нет, Лукре, смотрите в окно. И не шевелитесь, стихиями вас заклинаю. Хоть вы и будете порывистым огнем, сейчас замрите, иначе я никогда не нарисую эту фреску.

Позировать оказалось вовсе не так увлекательно, как показалось Лучиане сначала. Она рассмотрела окно напротив и изучила узор на пузатом, расписанном глазурью горшке с какими-то растениями, какими именно, определить через стекло не удалось. Последила за людьми на улице, но они проходили быстро, и не удавалось даже разглядеть их одежд. Хотела было повернуться, чтобы рассмотреть мастерскую, но Миккеле так сурово ее одернул и сверкнул глазами, что она, вместо того чтобы обидеться, наоборот, замерла и не шевелилась какое-то время, и даже боялась дышать.

А еще в мастерской было тепло от дополнительных фонарей и горячо растопленного камина в дальнем углу комнаты, а она не подумала снять плащ, потому что немного замерзла на улице. Но теперь Лучиана согрелась, ей даже стало жарко. К тому же от грубой шерсти неприятно покалывало и чесалось все тело.

— Я могу пошевелиться? Ужасно все затекло, – спросила она нетерпеливо и поежилась.

— Еще пару мгновений,– пробормотал Миккеле, сосредоточенно хмурясь и штрихуя по бумаге кусочком сангины^[32], – пару штрихов… еще бы руки… да, руки. А можете нахмуриться?

Лучиану, которая уже устала сидеть в одной позе, не пришлось дважды уговаривать, она свела брови и недовольно засопела. Миккеле вскинул на нее отрешенный взгляд, моргнул и неожиданно расхохотался, заставив ее вспыхнуть и покраснеть от досады.

— Лукре, несравненная… – он улыбался, – так вы похожи не на грозное воплощение стихии огня, а на обиженную сиротку, которой не досталось сладостей на празднике.

Лучиана вспыхнула и сложила руки на груди:

— Ну знаете…

— Piano, piano, carissima^[33]. – Миккеле все еще улыбался, но постарался изобразить смущение. – Я не хотел обидеть вас. Просто такой разительный контраст, что я не сдержался. Я обычно не показываю никому свои наброски, но чтобы вы не сердились, вам покажу.

Он протянул все еще возмущенной Лучиане несколько листов. Она хотела было гордо отказаться из-за его насмешек, но любопытство оказалось сильнее, к тому же было интересно посмотреть, из-за чего она страдала, сидя и не шевелясь столь долгое время.

На желтоватой бумаге проступали ее черты, но она была совсем не такой, какой привыкла видеть в отражении зеркала, подаренного отцом. Лицо было тоньше, словно бы жестче, то ли она изменилась с тех пор, как видела свое отражение в отцовском доме, то ли Миккеле уже придал ей те черты, которые нужны были ему для фрески. На каких-то листах она сидела у окна и свет выхватывал из сумрака вокруг блеск ее глаз, ложился на щеки и нос. Где-то она просто смотрела вверх. Но на всех набросках в девушке чувствовалась внутренняя сила. Она сияла, как сама стихия огня.