Книга Развод с Альфой. Трактир для брошенных волчат, страница 161 – Диана Фурсова

— Я знаю.

К вечеру за двумя дальними столами сидели семьи, приехавшие сверять новые выписки с архивом Порога.

Не дети, изгнанные из дома.

Целые семьи.

Один мужчина привёз жену и двух взрослых сыновей. У другой женщины было трое детей, младший всё время пытался залезть под стол. Ещё одна семья ехала из дальнего северного селения и решила остаться на две ночи, потому что хотела дождаться копии старой записи о своём прадеде.

Сайвера стояла за стойкой и вдруг поймала себя на мысли, что больше не считает таких посетителей чем-то необычным.

Они приезжали последние дни постоянно.

Кто-то действительно искал старую родовую запись.

Кто-то хотел оставить копию семейных бумаг.

Кто-то приезжал просто посмотреть на место, о котором теперь говорили во всех северных землях.

А потом заказывал ужин.

Оставался на ночь.

Возвращался через неделю.

Трактир становился тем, чем, судя по старым книгам, был когда-то.

Не тайным убежищем.

Не чудесным домом для четырёх детей.

Обычным постоялым двором на необычном старом праве.

Местом, где человек мог остановиться, поесть, переночевать и, если требовалось, сказать:

«Меня не выслушали».

А дальше уже начиналась работа людей.

Не стен.

Сайвере это нравилось.

Магия Тринадцатой двери всё ещё оставалась странной.

Но теперь она понимала её назначение гораздо лучше.

Дверь приводила сюда тех, кого система вообще переставала видеть.

Порог сохранял их до того момента, когда взрослые наконец вспоминали о своей обязанности слушать.

Дальше чудо заканчивалось.

Именно так и должно было быть.

Через неделю после Совета в «Старый Порог» пришёл официальный свиток от Торвейна.

Сайвера увидела его и первым делом проверила, сколько подписей стоит внизу.

Три.

Она улыбнулась.

Иврей заглянул через плечо.

— Что там?

— Новый порядок ведения родовых книг.

— Сложный?

— Очень.

— Тогда я не хочу.

— Удивительно мудро.

Она прочитала.

Совет уже закрепил правило, что род нельзя признавать прекращённым единоличной подписью Альфы без независимых подтверждений и уведомления известных ветвей.

Торвейн пошёл дальше.

Первым распоряжением после окончания собственного отвода он запретил удалять старые родовые записи вообще.

Ошибочная запись не исчезала.

Её нельзя было выскоблить, переписать или заменить новой страницей.

Исправление делалось рядом.

С датой.

Основанием.

Именами людей, проводивших проверку.

Любое исключение ветви требовало двух независимых свидетельств, а копия решения направлялась не только в Центральный архив, но и в отдельное хранилище Совета.

Для семей, проходивших через Право Порога, по их согласию одна заверенная копия могла храниться здесь.

Внизу стояла подпись Торвейна.

Под ней — председателя Совета.

И нового временного хранителя, которого Сайвера пока даже не знала лично.

Иврей ткнул пальцем в лист.

— Это чтобы один человек больше не мог написать, что нас нет?

— Да.

— Совсем?

— Один — не сможет.

— А трое?

Сайвера посмотрела на него.

— Вот почему ты мне нравишься.

— Потому что я умный?

— Потому что сразу ищешь, где новое правило можно испортить.

— Это полезно.

— Иногда.

— А трое могут?

— Могут ошибиться. Поэтому ещё остаются старые записи, уведомления семьи и копии в разных местах.

Иврей подумал.

— А если все одновременно ошибутся?

— Тогда нужен будет человек, который заметит.