Книга Измена. На острие боли, страница 49 – Виктория Снежинская

Она не плакала.

Ещё нет.

Ряд сто сорок. Сто сорок пять. Сто сорок шесть.

Сто сорок семь.

Она остановилась.

Я — рядом.

Колышек.

Почерневший, покосившийся. Номер — вырезан ножом, почти стёрся от времени и непогоды. Вокруг — снег, мёрзлая земля, тишина.

Вот и всё.

Вся жизнь моего сына — колышек с номером.

Меня скрутило. Ноги подкосились, я упал на колени — прямо в снег, прямо перед этим жалким куском дерева.

— Прости, — прошептал я. — Прости меня, сынок.

Слова — пустые, бессмысленные. Он не слышит. Никогда не слышал.

Он не знал моего голоса. Не знал моего лица. Не знал, что у него есть отец — который где-то там, далеко, живёт свою жизнь, пока его мать рожает в тюремной больнице.

— Я не знал, — говорил я. — Клянусь — не знал. Мне сказали, что мама умерла. Что ты умер вместе с ней. Я хоронил пустую урну. Плакал над ней. Приносил цветы.

Голос срывался. Слёзы текли — горячие, солёные, замерзали на щеках.

— Но это — не оправдание. Я должен был проверить. Должен был приехать. Должен был — быть там. С вами. Рядом.

Рука нашла колышек. Я сжал его — старое дерево, холодное, мёртвое.

— Прости. Если можешь. Если — там, где ты сейчас — умеют прощать.

Оксана стояла рядом.

Молча. Не двигаясь.

Я поднял голову. Посмотрел на неё.

Её лицо — мокрое от слёз. Она плакала — беззвучно, не вытирая. Слёзы текли по щекам, замерзали на подбородке.

— Он был красивым, — сказала она. — Ты бы гордился.

— Расскажи мне. Ещё раз. Всё, что помнишь.

Она закрыла глаза.

— Серые глаза. Твои. Курносый нос. Мой. Ямочка на подбородке. Твоя. Пальцы — длинные, тонкие. Как у пианиста.

Я слушал. Впитывал каждое слово.

— Он не плакал, когда родился. Только смотрел. Как будто запоминал. Как будто знал, что времени мало.

— Шестнадцать минут.

— Шестнадцать минут. Я считала потом. Каждую секунду — в голове. Девятьсот шестьдесят секунд. Вся его жизнь.

Она опустилась рядом со мной. На колени, в снег.

— Я рассказывала ему сказку. Про воробья и великана. Не успела закончить.

— Расскажи сейчас.

Она посмотрела на меня. В её глазах — боль, и что-то ещё. Что-то, похожее на благодарность.

— Жил-был маленький воробей, — начала она. — Он был совсем один — ни мамы, ни папы, ни гнезда. Но однажды он встретил великана...

Её голос дрожал. Но она продолжала.

— Великан был большой и сильный. Он взял воробья в ладони и сказал: ты теперь мой. Я буду защищать тебя. Всегда.

— И что случилось потом?

— Потом... — она замолчала. — Потом великан потерял воробья. Не специально — просто отвлёкся. И воробей упал. И разбился.

Тишина.

— Но это — не конец, — сказала она. — Это я придумала только сейчас.

— Какой конец?

— Великан нашёл воробья. Слишком поздно — но нашёл. И плакал над ним. И обещал — никогда больше не терять. Никого.

Я взял её руку. Сжал — крепко, отчаянно.

— Никогда, — сказал я. — Больше — никогда.

Рабочие установили памятник к полудню.

Белый мрамор сиял на фоне серого неба. Ангел — маленький, с опущенными крыльями — склонил голову. На постаменте — золотые буквы:

«Алексей Александрович Воронов 3 мая 2010 Шестнадцать минут жизни. Вечность любви. Мы помним тебя, сынок»

Я стоял и смотрел.

На имя, которое он носил шестнадцать минут. На дату, которая была единственной в его жизни. На слова, которые ничего не могли изменить.