Книга Измена. На острие боли, страница 36 – Виктория Снежинская

Связь обрывается.

Телефон падает из рук.

Мир — рушится.

Есть моменты, когда мир рушится.

Не метафорически — буквально. Стены трескаются, пол уходит из-под ног, небо падает на голову.

Правда, которой ты боялся всю жизнь, оказывается — правдой.

Оксана жива.

Моя жена — жива.

Мать моего ребёнка — жива.

Пятнадцать лет — не мертва, а где-то. В тюрьме? В ссылке? В аду, который я — я! — создал для неё своим молчанием?

Я вспоминаю. Всё, что мать говорила. Письма, которые «не приходили». Свидания, которые «она отменяла». Доказательства измен, которые казались такими убедительными.

Ложь. Всё — ложь.

И я — поверил.

Не ей — матери. Не жене — чужим людям.

Я предал её.

Не приехал. Не разобрался. Не спас.

А она — выжила. Вернулась. Пришла — что? Мстить?

«Я пришла вас уничтожить».

Теперь — понятно.

Теперь — всё понятно.

Меня выворачивает. Не метафорически — буквально. Я едва добегаю до ванной. Рвёт — желчью, пустотой, ненавистью к себе.

Я — чудовище.

Хуже тех, кого я ненавидел.

Хуже убийц и насильников.

Я — человек, который бросил любимую женщину умирать. Который женился на другой. Который носил кольцо и ходил на кладбище, как будто этого достаточно.

Этого — недостаточно.

Ничего — недостаточно.

Я еду к ней.

Адрес — нашла служба безопасности давно. Хамовники, старый дом, четвёртый этаж.

Звоню в дверь.

Никто не открывает.

Стучу.

Тишина.

— Оксана! — кричу я. Плевать на соседей. — Оксана, открой! Я знаю, что это ты! Открой!

Ничего.

Я сажусь на пол у двери. Спиной к стене.

Жду.

Она придёт. Рано или поздно — придёт.

И тогда — я скажу ей.

Всё.

Правду.

Которую должен был сказать пятнадцать лет назад.

Мирослава Время: Настоящее, начало декабря 2025

Я бежала всю ночь.

Не буквально — метафорически. Сначала — из сада, от него, от поцелуя, который сломал всё. Потом — по улицам, не разбирая дороги. Потом — к Марго, потому что идти больше некуда.

Она открыла дверь, посмотрела на моё лицо и ничего не спросила. Просто впустила. Налила водки. Села рядом.

— Что случилось?

— Я его поцеловала.

Пауза.

— И?

— И... — голос сорвался. — И не смогла.

— Чего не смогла?

— Ненавидеть.

Марго молчала. Смотрела на меня — тяжёлым, понимающим взглядом.

— Это плохо, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Ты пятнадцать лет строила этот план.

— Знаю.

— И теперь — что?

Я не ответила. Потому что не знала.

Пятнадцать лет я жила ненавистью. Она была моим топливом, моей целью, моим смыслом. Каждое утро я просыпалась с его именем на губах — и оно было проклятием. Каждую ночь я засыпала с его лицом перед глазами — и оно было мишенью.

А потом — один поцелуй.

И ненависть рассыпалась, как пепел.

Я провела у Марго два дня.

Не спала, не ела, не жила. Лежала на диване и смотрела в потолок. Считала трещины — как в камере. Привычка, которую не вытравишь.

На третий день — звонок.

— Он знает, — голос Марго — напряжённый, острый.

— Что?

— Кто-то слил информацию. Он знает, что ты — Оксана.

Мир остановился.

— Кто слил?

— Не знаю. Копаем.

— Где он сейчас?

— У твоей квартиры. Сидит под дверью. Уже сутки.

Сутки.

Он сидит под моей дверью — сутки.

Как я когда-то ждала его. В СИЗО, в колонии, в тюремной больнице. Сорок три письма, ни одного ответа. Сорок три дня, ни одного свидания.

А теперь — он ждёт.

Ирония.

Или — справедливость?