Онлайн книга «Измена. На острие боли»
|
— Я буду хорошей, — шептала я. — Слышишь? Буду самой лучшей мамой. Буду петь тебе песни. Буду читать сказки. Только открой глаза. Пожалуйста. Ну пожалуйста... Он не открыл. Он не откроет никогда. Шестнадцать минут. Вся его жизнь — шестнадцать минут. Первый вздох. Первый взгляд. Первое прикосновение — его пальцы вокруг моего мизинца. И — последний выдох. Который я не услышала. Который украли, унесли, спрятали за спинами в белых халатах. Шестнадцать минут. Я держала его — мёртвого, остывающего — и выла. Не кричала — выла. Как животное. Как волчица над мёртвым волчонком. Звук, который не был человеческим. Который шёл откуда-то из глубины — из того места, где живёт душа. Если она у меня ещё была. — Отдайте, — говорила врач. — Вам нужен покой. — Нет. — Мы должны... — НЕТ! Я вцепилась в него — в моего сына, в моего Алёшу, в единственное, что у меня осталось. Они не заберут. Не отнимут. Не посмеют. — Укол, — сказала врач. — Быстро. Чьи-то руки. Игла в плече. Холод, растекающийся по венам. — Нет... — прошептала я. — Не надо... Мне нужно быть с ним... Мир поплыл. Расфокусировался. Лица превратились в пятна, голоса — в гул. Последнее, что я видела — его лицо. Маленькое, спокойное. Серые глаза — закрытые навсегда. — Алёша... Темнота. Я не помню, сколько прошло. Когда очнулась — была ночь. Или день. За матовым окном — свет. Или тьма. Какая разница. Живот — пустой. Плоский почти. Будто ничего не было. Будто он мне приснился — мой сын, мои шестнадцать минут, моя любовь. Но боль — боль была настоящей. Она сидела в груди, как зверь. Грызла рёбра, рвала сердце, выедала внутренности. Я села. Огляделась. Та же санчасть. Та же кровать. Та же лампа. Но — без него. — Где? — прохрипела я. — Где он? Медсестра — другая, не та, что ночью — подняла голову. — Кто? — Мой сын. Где мой сын? Она отвела глаза. — Забрали. — Куда?! — На... на кладбище. При колонии. Кладбище. При колонии. Деревянные колышки с номерами. Безымянные могилы. Сектор для некрещёных. — Нет, — сказала я. — Нет, я должна... Я должна быть там. Я должна его похоронить. — Это невозможно. Вы — осуждённая. Вам не положено... — МНЕ НЕ ПОЛОЖЕНО ПОХОРОНИТЬ СОБСТВЕННОГО СЫНА?! Я кричала. Рвалась с кровати. Меня держали — руки, ремни, слова. — Успокойтесь! Вам нельзя! Врача позовите! Снова укол. Снова холод. Снова темнота. Но перед тем, как провалиться — я поклялась. Не богу. Не себе. Ему — моему Алёше. Я выживу. Я выберусь. И те, кто это сделал — заплатят. Все до единого. Это я тебе обещаю, сынок. Мама обещает. Знаете, что страшнее смерти? Жить после неё. Просыпаться утром и помнить, что его больше нет. Чувствовать пустоту — не в животе, в груди. Там, где билось сердце. Там, где жила любовь. Теперь там — чёрная дыра. Холодная, бесконечная. Она засасывает всё живое — радость, надежду, слёзы. Оставляет только злость. И ненависть. Я ненавидела. Всё и всех. Врачей, которые не спасли. Охранников, которые не пустили на похороны. Стены, потолок, лампы. Зинаиду — которая столкнула меня в эту пропасть. Элину — которая заняла моё место. Сашу — который позволил. Себя — которая верила. Ненависть — странная вещь. Она держит на плаву, когда хочется утонуть. Она заставляет дышать, когда хочется перестать. Она даёт цель — когда всё остальное отняли. |