Книга Ты - мой шторм, страница 53 – Яра Славцева

— Я не хотела так, — прошептала она.

— А как ты хотела?

— Я хотела успеть до того, как ты всё разрушишь.

— Поздравляю. Разрушила ты.

Эта тишина потом ещё долго будет звучать у меня в голове. Дольше, чем крики. Дольше, чем признания. Потому что именно в ней мы оба поняли: сейчас ломается не ссора. Доверие.

Она первой отвела взгляд. Потом очень медленно взяла куртку со стула.

— Я уйду, — сказала она.

— Да.

— И это всё?

— А чего ты ждёшь?

— Не знаю. Что ты остановишь. Что скажешь, что тоже боишься. Что...

Она осеклась.

— Неважно.

— Вот именно. Снова неважно.

Она застыла у двери. Потом, не оборачиваясь, тихо сказала:

— Я не врала тебе о главном.

— А о чём?

— О том, что люблю.

Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась.

Я остался на станции один, посреди комнаты, в которой ещё пахло ей, нашей ночью, печкой и грядущей катастрофой. И самое мерзкое было в том, что я всё ещё любил её ровно так же сильно. Может, даже сильнее.

Просто теперь это чувство стояло по колено в битом стекле.

Есть боль, которой ты боишься заранее. Потери, смерть, диагнозы, звонки среди ночи — к ним хотя бы морально готовишься, даже если это ничего не меняет. А есть та, которую ты создаёшь собственными руками, почти из лучших побуждений, и потому потом ненавидишь себя особенно ярко. Я шла по набережной от станции к медпункту, и мне казалось, что весь город слышит, как во мне что-то рвётся.

Я не плакала. Не потому, что сильная. Просто у меня слёзы всегда приходят позже, когда уже поздно кому-то что-то доказать. Сначала у меня включается режим санитарной обработки: дойти, дышать, не рухнуть. Море справа было серым, злобным, ветер бил в лицо, чайки орали как одержимые, а мне хотелось только одного — лечь где-нибудь между волнорезом и мусорным баком и не вставать недели две.

В медпункте было светло, тепло и беспощадно обычно. Жизнь не остановилась. У женщины гипертонический криз, у ребёнка температура, у старика приступ подагры, у Миши сломалась ручка, что по его лицу выглядело почти как национальная трагедия. Я вошла, и Лидия Сергеевна сразу подняла на меня глаза. Опытные женщины умеют читать катастрофы по походке.

— Что случилось? — спросила она тихо.

— Всё.

— Содержательно.

— Мы поссорились.

— Это я и без диплома вижу. Насколько плохо?

Я посмотрела на неё.

— На уровне «он сказал, что я разрушила всё».

Лидия Сергеевна медленно сняла очки.

— А ты разрушила?

Я сжала челюсть.

— Частично.

— Тогда не стой столбом. Иди работай. Потом пострадаешь.

Ненавижу, когда умные люди говорят правильные вещи не тем тоном, который позволяет красиво рухнуть.

Я работала. На автопилоте, с каменным лицом, с внутренним ощущением, что у меня вскрыли грудную клетку и забыли зашить. Несколько раз ловила себя на том, что автоматически прислушиваюсь к дверям. Не приедет ли. Не войдёт ли. Не скажет ли что-то. Неважно что. Хоть ещё больнее. Лишь бы не эта тишина.

К обеду начались разговоры о приближающемся серьёзном шторме. Настоящее предупреждение. Не «подует сильнее», не «рыбакам быть внимательнее». По рации передавали усиление ветра, подъём волны, риск подтопления нижней части набережной к ночи. Город сразу пришёл в знакомое приморское возбуждение: кто-то бежал укреплять витрины, кто-то тащил лодки выше, кто-то закупал хлеб так, будто шторм — это локальный апокалипсис с дефицитом булок.