Книга Ты - мой шторм, страница 50 – Яра Славцева

Мы двигались медленно. Дольше, чем позволяли нервы. Потому что торопиться здесь было бы почти оскорблением. Он снимал с меня свитер так, будто разворачивал что-то важное. Я стягивала с него футболку, и ладони у меня чуть подрагивали не от стыда, а от того, насколько мне нравилось смотреть. На шрамы. На силу. На то, как он весь состоит не из гладкой красоты, а из реальной, прожитой, надёжной телесности. Мужчина, которого хочется не любоваться издалека, а трогать. Проверять, убеждаться, что он существует.

Когда он коснулся губами моей ключицы, потом ниже, я запрокинула голову и на секунду зажмурилась, потому что в теле стало слишком много света. Да, света. Иначе я это назвать не могу. После выгорания, после всех этих месяцев, когда кожа была просто формой, а не территорией, вдруг снова почувствовать себя живой — это почти страшно. Почти как воскресение без предупреждения.

— Не смотри на меня так, — прошептала я.

— Как?

— Будто я сейчас важнее всего на свете.

Он поднял голову.

— А если так и есть?

— Тогда ты очень плох в расстановке приоритетов.

— Согласен.

— И почему это так действует...

— Потому что ты тоже плохая в них.

Я рассмеялась сквозь дыхание, а потом уже не смогла смеяться — только тянуть его к себе, целовать, касаться, просить без слов и словами. Мне нравилось в нём всё: тяжесть рук, терпение, которое он проявлял специально для меня, и то, как за этим терпением всё равно чувствовалась натянутая, почти болезненная потребность быть ближе. Мы оба были слишком голодные — не в прямом смысле, а глубже. И этот голод наконец получил имя.

Когда между нами осталось совсем мало ткани и ещё меньше воздуха, Яр вдруг остановился, уткнулся лбом мне в плечо и сказал почти в кожу:

— Ника.

— Мм?

— Я сейчас очень стараюсь не думать, что ты потом исчезнешь.

Я открыла глаза.

— Яр...

— Я знаю, дурацкая мысль.

— Нет.

Я взяла его лицо в ладони.

— Посмотри на меня.

Он поднял взгляд.

— Я здесь. Сейчас — точно. Не убегай вперёд.

— Я не умею иначе.

— А я не умею обещать на десять лет вперёд.

— И не надо.

— Тогда что надо?

Я поцеловала его. Очень мягко.

— Надо просто быть здесь.

Иногда близость лечит не телом, а тем, что в ней перестаёшь хотеть исчезнуть. С ним я не чувствовала привычной внутренней расщеплённости — когда одна часть тебя участвует, а другая наблюдает сверху, оценивает, готова в любой момент отступить. С Яром я была целиком. Это пугало. И именно поэтому было правильно.

Когда всё наконец случилось, мир не рухнул, не взорвался и не заиграл скрипками. За окном шумело море, в углу потрескивала печка, старый стол недовольно скрипел под нами, а я держалась за плечи мужчины, которого любила так сильно, что у меня внутри не осталось ни одного безопасного места. И именно в этом, наверное, и была вся красота. Не в идеальности. В правде.

Потом мы долго лежали на узком диване в комнате отдыха, кое-как укрывшись его курткой и моим свитером, как двумя свидетельствами плохой организации и отличного решения. Я устроилась у него на груди и слушала сердце. Большое, сильное, упрямое. Сердце мужчины, который так давно жил в режиме «спасать», что забыл, как просто быть.

— Ты храпишь? — спросила я сонно.

— Нет.

— Очень жаль. Я уже представляла, как убью тебя под утро.

— Романтика.