Книга Ты - мой шторм, страница 26 – Яра Славцева

— Поздно.

Она вспыхнула.

— Да что с вами не так?!

— Очень длинный список.

— Не сомневаюсь!

— И не лезь к Власову.

— А если уже собиралась?

— Ника.

— Что, Ника? Что? Я нашла это. Я не смогу теперь просто притвориться, что ничего не видела!

— А я смогу?

— Нет! Именно поэтому...

Она осеклась. Мы снова стояли слишком близко, слишком на взводе, слишком живые для безопасного разговора. И вдруг я понял, что если останусь ещё на минуту, то либо поцелую её, либо скажу что-то такое, после чего дороги назад уже не будет.

— Именно поэтому что? — спросил я тихо.

Её дыхание дрогнуло.

— Поэтому я не хочу, чтобы вам снова было больно.

Вот ведь чёрт.

Это была худшая и лучшая вещь, которую можно было услышать.

Я шагнул к двери, потому что другого разумного движения в этот момент уже не существовало.

— Я завтра заеду, — сказал я.

— Яр...

— Завтра.

И ушёл раньше, чем рухнул весь мой хвалёный самоконтроль.

На улице было холодно, сыро, темно. Море шумело внизу так, будто всё знало заранее. Я сел в машину, упёрся лбом в руль и впервые за многие годы позволил себе надежду.

Надежда — дрянная штука. Она опаснее отчаяния. От отчаяния хотя бы знаешь, чего ждать.

А тут появилась Ника Белова со своими тёмными глазами, бумажной занозой из архива и привычкой говорить правду в тот момент, когда мне проще было бы утонуть.

Утро после того, как ты отдаёшь мужчине фотографию документа, способного перевернуть всю его старую боль, начинается не с кофе. Оно начинается с чувства, что ты уже проснулась посреди чужой бури и теперь поздно делать вид, будто просто проходила мимо.

Я почти не спала. Сначала лежала, уставившись в темноту, и прокручивала в голове ту запись снова и снова, как навязчивую мелодию. Потом пыталась логически себя успокоить: это может быть ошибка, неразборчивый почерк, черновик, случайная пометка, вообще что угодно. Потом вспоминала лицо Яра, когда он читал лист, — и вся моя логика тихо садилась в углу и закуривала. Потому что есть выражения лица, после которых уже нельзя продолжать жить в режиме «не будем драматизировать».

С утра в медпункте было людно. Понедельник в маленьком приморском городе всегда напоминает похмелье у целой географии: кто-то натёр ногу, кто-то поскользнулся, кто-то опять решил, что давление «само пройдёт». Люди заходили, говорили, жаловались, благодарили, а я всё делала правильно и автоматически. Руки работали, рот отвечал, мозг фиксировал симптомы. А внутри у меня сидел Яр, как осколок стекла в мягкой ткани: не убивает, но каждое движение чувствуется.

В обед я полезла в архив снова. Если уж вляпалась, надо хотя бы не быть бесполезной. Подняла журналы дежурств за ту неделю, когда погиб Дэн. Выяснила фамилии двух медиков, которые тогда были на смене. Один умер два года назад. Вторая — бывшая фельдшерша по имени Зоя Никитична — ушла на пенсию и жила, если верить старой анкете, в соседнем посёлке. Уже что-то.

Миша застал меня в процессе, когда я сидела на полу, окружённая папками, как человек, который решил развестись с реальностью и уйти в бумажную монастырскую жизнь.

— У тебя лицо, — сказал он, — как у человека, который либо открыл важную тайну, либо убил кого-то в мыслях.

— Почему «либо»?

— Тоже верно. Помочь?

— Можешь сказать, где тут лежат списки выездов на дом пятилетней давности?