Книга Друг отца. Его запретная девочка, страница 67 – Харли Напьер

Каждое движение словно в воде: замедленное, вязкое. Молния чемодана звенит слишком громко, вешалки лязгают, ткань шелестит под руками, но всё это — механика. Я действую автоматически, но внутри меня всё кричит.

Музыка из колонки продолжает играть. Весёлая, живая. Слова песни режут слух своей чуждостью, как будто это не для меня, не про меня.

А у меня внутри пустота. Настолько глубокая, что кажется, если заглянуть внутрь, то можно свалиться.

Чемодан наполняется слишком быстро, будто я сама спешу выбросить отсюда каждую вещь, всё, что хоть краем касалось этой квартиры, этого предательства.

За спиной слышу осторожные шаги. Её дыхание прерывистое, будто она боится даже шумно вздохнуть.

Алина стоит в дверях. Не заходит, не вмешивается. Просто смотрит.

— Лиза… — её голос тихий, осторожный, как у человека, который пытается заговорить с ребёнком, готовым разрыдаться. — Я не хотела тебе врать.

Я резко поднимаю глаза на неё. Горло сжимает так, что слова рвутся наружу хрипом:

— Но врала, — отвечаю я. — Каждый день. Смотрела мне в глаза, и врала.

Она опускает голову. Пальцы сцепляются, переплетаются, словно ищут хоть что-то, за что можно зацепиться. Я вижу, как у неё дрожат руки.

— Ты бы не согласилась иначе, — говорит она глухо. — Ты бы упёрлась рогом, отказалась. А у тебя мама, работа, учеба на носу, бесконечные проблемы… Я видела, как ты всё тащишь одна. Я не могла просто стоять и смотреть.

Я коротко хмыкаю — сухо, без смеха. Во рту пустыня.

— Поэтому решила решать за меня? — слова выходят медленно. — Вме-сте с ним?

На «с ним» у неё дёргается уголок рта. Губы дрожат.

— Лиза… — она делает шаг, будто готова подойти, и тут же замирает, словно наткнулась на невидимую стену. — Он… спасал тебя. Я это видела. Он за тебя рвал. Да, он жестокий, да, он говорил мерзости, делал ужасные вещи… Но если бы не он, Андрей тебя бы просто… — она сглатывает. — Стер. А я… я только помогала. Ради тебя. И… ради брата. Он обещал вытащить его. И вытащил. Я не могла отказаться.

Я защёлкиваю чемодан так резко, что щёлчок, кажется, отскакивает от стен. Вскакиваю.

— Ради брата? — руки трясёт, я переплетаю пальцы, чтобы не было видно. — А я? Хоть раз ты подумала обо мне? Что со мной будет, когда я узнаю? Каково — понимать, что моя лучшая подруга всё это время была на его стороне? Держала меня за дуру...

Алина поднимает на меня глаза. В них мокрый блеск, злость на себя и на мир.

— Я всегда была на твоей стороне! — почти срывается на крик. — Всегда! Только способ выбрала такой, который ты никогда бы не приняла. Я знала, что потеряю тебя. Знала, что однажды ты узнаешь всё и возненавидишь. Но я всё равно сделала это. Потому что живая и злая ты — лучше, чем гордая и мёртвая.

Я смотрю на неё долго. Слишком долго. И понимаю, что сил нет ни ругаться, ни плакать. В груди — тишина, густая, как туман.

— Поздно, Алин, — говорю ровно. — Ты уже потеряла моё доверие. Прощай.

Она вздрагивает, будто я ударила её ладонью. Плечи оседают. Губы беззвучно шевелятся, как у человека, которого внезапно лишили воздуха. А потом она медленно отступает и уходит прочь из комнаты.

А я беру чемодан, поднимаю его и иду к двери.

Просто захлопываю за собой дверь и иду прочь. Чемодан стучит колёсиками по асфальту: тук-тук-тук, как нервный метроном. В ушах гулко пульсирует одна мысль: хватит.