Книга Призраки старого кладбища, страница 94 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

И только тут меня нагнал Валера. В его руках пестрела охапка искусственных тюльпанов.

— Витек. – Я указал ему на полноростную памятную плиту какого-то мужчины авторитетной внешности. Хотел было и ему представить Валеру, но тот так посмотрел… Что я промолчал. Говорить, что это ты назвала Витька «Витьком» в ту самую нашу «экскурсию», тоже не стал.

Помнишь, я сказал, что вы не похожи? Он даже сейчас не поинтересовался, был ли Витек действительно авторитетом (а он, может, и Витьком при жизни не был), а спросил только:

— Идем? 5 сектор, 2 ряд, 13 место.

И не дожидаясь моего ответа, начал спускаться к новому кладбищу.

Прошли всего сутки, но твой ряд, еще вчера заполненный только наполовину, дотянулся уже до стены-колумбария.

И там, на глаз, заполнилось с пятерку ячеек.

Валера шел первым, но и он могилу твою нашел не сразу, затерявшись в одинаково укрытых венками холмиках. Я и вовсе сначала остановился у какой-то улыбчивой пожилой Натальи. Хорошая, наверное, соседка. Я бы предпочел познакомиться и с остальными, но Валера уже остановился. В трех крестах от. И я тоже подошел.

Под венками и охапками свежих цветов твоей фотографии (какое счастье) оказалось не видно. Я даже не знаю, что там выбрала твоя мама. Валера положил сверху на венки тюльпаны, отошел на пару шагов и стал смотреть. Почти сразу же на глазах у него появились слезы. Я отвернулся. На Валеру смотреть было стыдно. На тебя – страшно.

Поэтому я занялся тем, ради чего вообще приехал сюда. Начал искать письмо.

В воспоминаниях оно лежало на насыпи свежей земли из раскопанной могилы. У самого основания. Значит, в яму его скинуть не могли. Я обошел холмик по кругу, подрыл носком ботинка один подозрительный ком земли, заглянул под венки.

Валера все стоял и смотрел.

Я потянул один из венков на себя. Вся конструкция опасно закачалась.

— Не смей, – давя слезу в голосе, проговорил Валера. Пришлось вернуть все на место.

Я запустил руку в прореху между венков, пошарил – пусто. Не вставая, по-крабьи, сдвинулся на полшага, пошарил снова – ничего. Еще полшага – пальцы нащупали что-то под землей, и я зарылся в холмик уже двумя руками, выгребая на дорожку рыжий песок, пока не ухватился за что-то. Потянул – оказался корень.

Да, я уже тогда понимал, что не найду его тут, а может, вообще не найду. Но продолжать рыться. Признать, что письма не было, значило признать, что и тебя не было. А значит, что тебя больше нет.

— Пойдем. – Валера поправил сползшие от моего копошения тюльпаны и пошел прочь.

— Я знаю, что я видел! – крикнул я ему в спину.

Может, ты вернулась, когда уже все разошлись, и забрала его? Слякотно, размокнет. Может, твои родители нашли его, приехав раньше нас на побудки? Кладбище работает с девяти. Я искал любые оправдания тому, что письмо тут было, а теперь его нет. Но находил только противоречия.

Валера не ответил на мой окрик и не остановился. Пришлось идти следом.

Рабочий день набирал обороты, и на поле появилось сразу несколько групп рабочих – готовили участки. Начали подъезжать первые машины процессий. Молодой декабрьский ветер доносил тихие оклики, всхлипы. Я наблюдал, как чернильными пятнами, с редкими кляксами красной туши – цветов – проступают у свежевырытых могил скорбящие. Перетекают от одной лужицы к другой, обмениваются поцелуями и соболезнованиями. Плачут. И злился на них.