Книга Проклятие прабабки. Род одиночек, страница 37 – Анна Чернышева

Варенькину грудь пронзила острая тоска-обида. Как и в прошлый раз, в Петрограде, он поставил её перед фактом и просто сбежал, оставив её, беременную, одну. Так и теперь – деньги отдал Федоре, а не ей, и умчался неведомо куда, оставляя её в деревне с чужими ей людьми. И ведь рассекретил её, теперь, небось, каждая собака знает, кто она такая. А что будет, если сюда вновь придут красные?

Ненавидела его в этот момент всей душой. Как он мог опять её бросить? А если она опять забеременеет? С этим колом в сердце Варенька убежала в город плакать. В дом заходить не хотелось, эта боль внутри была настолько личной, настолько запретной, что горевать о ней надо было только в одиночестве.

Федора же качала Лидочку и из дома поглядывала в окно на прячущуюся в зарослях ежевики Вареньку. Вздыхала и искренне жалела эту девочку, которая родилась не в то время и не в той семье, и ругала про себя Толеньку, который был так недальновиден, что бросил свою супругу одну в такое непростое время. Если бы дано было решать Федоре – она бы переодела своего воспитанника в гражданское, отдала назад его деньги и наказала бы им втроём пробираться к морю, чтобы уплыть туда, куда уже бежали люди их сословия – за границу. Ибо не будет им на русской земле счастья еще минимум 80 лет.

Но не ей было решать, что им делать. Каждый в жизни должен испить свой стакан до дна, и пока он ещё полон, мы слепо летим навстречу неприятностям, влекомые чувствами, мечтами и блаженным незнанием. И среди тысячи дорог выбираем те, которые приведут нас не туда, где мы мечтаем оказаться, а туда, где мы достойны быть.

До осени жили в безвременье и безвластии. Лидочка подрастала, и всё больше времени проводила на полу, исследуя все уголки избы. Федора убрала всё, что могло её заинтересовать, прочь из дома. Веники, вёдра, корыто для стирки перекочевали в сени. Теперь на полу везде были постелены плетёные из яркой ветоши коврики, которые они на пару с Варенькой, как полоумные, плели по вечерам. Дни и ночи стояли тихие, безветренные, жара наступала рано и не отпускала до сумерек.

Варенька почти не выходила за ворота, не желая сталкиваться с односельчанами. Новости на хвосте приносила соседка Петровна. Поговаривали, что вначале лета каппелевцы освободили от красноармейцев Ставрополь на Волге, потом Климовку и Новодевичье. Дошли и до Сызрани, где выбили советскую власть из города. Всё дальше и дальше уходил от неё Толенька, продвигаясь вверх по Волге с ополченцами Каппеля. Его хвалили. Петровна говорила, что в газетах писали о том, что отсюда, с Волги, набирает свою силу и мощь настоящее Белое движение, которое бьётся с красной заразой за Россию, за её будущее.

Варенька слушала вяло, привычно занимая руки или ребёнком, или работой. Никогда раньше в отцовском доме ей не доводилось так тяжко и много работать. Тяжёлые вёдра с водой оттянули руки, на нежной коже ладоней появились жёсткие бугристые мозоли. Раньше бережно отполированные тряпочкой, овальные ноготки девушки превратились в небрежно обрезанные «лопаты», под которыми частенько скапливалась не отмываемая уже ничем грязь.

Волосы сильно отросли, заплетаемые в косу и скрученные в тяжёлый пучок на затылке. Но ничто не могло перебить природную красоту и грацию купеческой дочки. Как бы ни была тяжела её ноша, но спина была ровной, а ноги сильными. Простая еда и тяжёлая работа сделали её тело гибким и жилистым, и даже мешковатая блуза с длинной юбкой не могла скрыть её тонкой фигуры. С помощью Федоры сшила себе новоиспеченная крестьянка на лето легкую рубаху да сарафан, и ничем уже не отличалась от деревенской молодёжи. Впрочем, на контакт ни с кем из них она не шла и оставалась изгоем, уже имевшая в свои 17 лет и мужа, и ребёнка, потерявшая связь с родными и исторгнутая Россией на обочину активной жизни.