Книга Лжец, страница 20 – Алекс Андрович

— Вчера ночью я поднял сырые логи за последние тридцать шесть часов, — сказал Никита, и голос его стал суше, почти взрослым. — Если брать официальную выгрузку, всё прилично: колебания в пределах допуска, синхронизация стабильная, обратный канал заблокирован фильтрами третьего класса. Можно повесить ленточку, открыть шампанское и сделать вид, что наука победила. Но в сыром слое есть всплеск, который система почему-то пометила как незначимый. Не авария, не сбой, не нарушение протокола. Маленькая такая божественнач икота в тринадцать миллисекунд.

Алиса наклонилась ближе к экрану. На графике тонкий пик едва поднимался над линией, и неподготовленный человек прошёл бы мимо, как прохожий проходит мимо трещины в асфальте, не зная, что под ней уже размыло грунт. Она не была инженером, но за годы работы научилась уважать мельчайшие отклонения, потому что психика тоже редко ломалась театрально; чаще всё начиналось с крошечной паузы перед ответом, неверного ударения, смеха не в той точке, взгляда, который задержался на долю секунды дольше. Здесь эта доля секунды светилась красным.

— За двадцать семь минут до того, как ГИР впервые ответил мне без запроса, — Никита провёл пальцем по линии и увеличил участок так резко, что изображение распалось на зубчатые квадраты. — Я занимался калибровкой лимбического возврата. Не один, протокол это подтвердит, но последний ручной допуск ставил я. Сектор должен был принимать эмоциональный отклик тестового оператора и гасить обратное проникновение в когнитивный слой, а он на мгновение сделал обратное: не погасил, а усилил. Понимаете, что самое мерзкое? Если бы всплеск длился не тринадцать, а тридцать миллисекунд, система подняла бы тревогу. А так она решила, что это шум.

Алиса посмотрела не на график, а на его руки. Никита стискивал планшет пальцами так, что костяшки побелели, и на секунду показался ей мальчиком, который разбил отцовские часы и ждёт, когда взрослые решат, является ли случайность преступлением. Ей стало жаль его, но жалость сейчас была плохим советчиком; она уже видела, как легко милосердие превращается в мягкий бинт, под которым рана гниёт без воздуха. Поэтому Алиса спросила не ласково и не жестоко, а ровно так, как врач спрашивает о боли перед тем, как нажать на воспалённое место.

— Сколько дней ты не спишь?

Никита отвёл взгляд к стойке охлаждения, где по прозрачным трубкам шла голубоватая жидкость. В его лице промелькнуло что-то настолько быстрое, что другой человек назвал бы это усталостью, но Алиса увидела страх, вину и надежду спрятаться за технической формулировкой. Он потянулся за новой мешалкой, не нашёл её, нервно усмехнулся и провёл ладонью по волосам. Этот жест был почти признанием, но почти — любимое убежище трусов и влюблённых.

— Я готовлю расширенный отчёт, — сказал он. — Мне нужно исключить ложные корреляции, иначе Роман Львович сожрёт меня без соли, а Игорь Сергеевич поставит рядом с сервером табличку «здесь лежит юный специалист, перепутавший шум с концом света». Если хотите честно, я не знаю, виноват ли этот всплеск. Я даже не знаю, можно ли слово «виноват» применять к тринадцати миллисекундам. Машины вообще счастливые создания: у них есть сбои, но нет совести.

Никита слишком быстро открыл журнал обращений, и эта поспешность сказала больше, чем пустой список. Он показал экран Алисе, потом убрал его раньше, чем она успела заметить боковую вкладку личных уведомлений. — После вчерашнего мне, признаться, не очень хочется беседовать с нашим всемирным разумом без свидетелей. Знаете, когда холодильник начинает советовать тебе не есть ночью, это ещё мило. Когда система, способная пересчитывать поведенческие модели континента, говорит, что ты не виноват, хочется или заплакать, или поверить. Второе экономит время.