Книга Сто мелодий из бутылки, страница 51 – Сания Шавалиева

— Давай уж, – тыкнул Карим отца.

— Я это, Гажимжян-усто, говорить красиво не умею… Гульчачак отдай мне в жёны… Вот, сказал.

Гульчачак ойкнула, тётя Ляля перестала стирать бельё, отошла к топчану. Отец Аси проснулся, сел ровно. Все испуганно переглядывались, ждали реакции дяди Гены. Только Каттана весело смотрела на сына.

— Не понял… – начал говорить дядя Гена и вдруг громко чихнул. Все вздрогнули, словно взорвалась бомба.

«Будь здоров… будь здоров… здоровья», – потянулось со всех сторон.

Дядя Гена отмахнулся.

— Башимтегти, корши (головой тронулся, сосед)? Гульчачак хотиним (моя жена).

— Без нужды она тебе, – осмелел Сухроб. Обрадовался, что с ним разговаривают. Ожидал, что взашей выкинут. – Работницей живёт.

— А у тебя королевой будет?

— Нет, конечно, – замялся Сухроб. – Какая уж королева. Простой женой зову.

Дядя Гена пригрозил пальцем.

— Вспомни, кто ты и кто я. Мы с тобой разные, и жизнь у наших жён разная.

— Так-то оно так, но ведь земля круглая, сегодня ты наверху, а завтра я. Подпущу красного петуха, враз до меня грохнешься.

— Что?! Это ты мне? Красного петуха? О Аллах, зачем я это слышу? – Дядя Гена хлопнул ладонями по коленям и от души расхохотался. Смеялся до слёз и икоты. – Дайте мне чаю.

Он утирал красные глаза, стучал зубами по пиале и пытался успокоиться.

Когда-то давно отец дяди Гены так же пришёл свататься в дом Каттаны. Приняли плохо. Зачем в доме бедняк, переполненный революционными идеями? Круговорот истории. Но там была дочь, а здесь жена.

— Ты научила? – обернулся к Каттане.

Та с ангельским лицом сложила руки на груди: «Не я».

— Значит, ты? – уставился дядя Гена на Гульчачак.

Испугалась, покраснела, опустила голову.

— О Аллах, какая же ты дура… Какая дура… Чего тебе здесь не живётся?

Гульчачак слушала, на сжатые кулаки капали слёзы, она судорожно растирала их ладонями и, сдерживая слёзы, сильнее сжимала веки. Каттана гладила её по голове, успокаивала, ободряла.

Дяде Гене это поддержка не понравилась.

— Ани, тычланинг (успокойся). У него же пятеро детей, сам шестой. А Гульчачак привыкла чай пить с конфетами.

— У него шестеро, а сам седьмой, – поправила мужа тётя Ляля.

— Тем более, – обрадовался дядя Гена. – Не, я, конечно, понимаю, что у меня исторический долг перед отцом, но… весь Узбекистан ржать будет. Меня ж все знают. Отдать жену в жёны. Парадокс какой-то. Как ты вообще, Сухроб, додумался до такого? Не мог кого другого поставить в неловкое положение? Ещё ведь как грамотно подъехали, с подковыркой. Едрён батон.

Сухроб широкой ладонью пригладил волосы.

— Гажимжян-усто…

— Не по-людски как-то, только сегодня жену похоронил – и сразу в сваты. Хоп. Ты, сосед, своё слово сказал. Теперь я думать буду. Ты как? – обернулся к тёте Ляле.

— Пусть идёт. Не получится, вернётся.

— А ты? – В упор глянул на Каттану и тут же махнул рукой – и так понятно. – Твоё слово. – Поднял лицо Гульчачак за подбородок.

Тихо кивнула, ниже опустила голову, словно отдалась на казнь.

Сделал несколько глотков чаю.

— Чего такой холодный?

Гульчачак вскочила, побежала с чайником на кухню. Дядя Гена сидел мрачнее свадебного костюма Сухроба. Гульчачак хорошо держала хозяйство. Каттана старая, Ляля – директор школы. Всё придёт в упадок, даже за курами некому будет присмотреть. «Эти засранки выросли, научились открывать щеколду. Надо посмотреть на досуге», – размышлял дядя Гена, наблюдая за разгуливающей по двору курицей. С одной было что-то не так. Хромает, ступает осторожно, поднимает лапу, трясёт, словно пытается освободиться. Присмотрелся. Чёрт возьми. Что это? Кольцо? Одновременно блестит белым камнем на двух пальцах.