Книга Сто мелодий из бутылки, страница 49 – Сания Шавалиева

Август, 1970

Ася помнила, как каждый вечер во двор стучался человек с ведром огурцов и помидоров. Отдавал Гульчачак, тихо ждал, когда ведро опростают, брал рубль и так же тихо удалялся.

В сезон свой урожай девать некуда. Вся площадка завалена давленой вишней, персиками, яблоками. Собирать не успевали. Гульчачак покупала из жалости. Иногда оставляла в ведре старую лепёшку, талые конфеты. Все, что собиралась выбросить, отдавала, пытаясь хоть чем-то помочь Сухробу. Шестеро детей, жена после родов так и не оправилась, доживала последние дни. Сухроб уходил на хлопковое поле ещё до света, возвращался затемно. Новорождённого с женой оставлял на детей. Оставшись без пригляда, ребятня втихомолку пропадала сутками. Счастье, если покормят. Кто-нибудь из сыновей варил кашу, в худшем случае – мял в тряпке грушу с лепёшкой.

В жаре, духоте и смраде, замаранное собственными испражнениями, тело гнило заживо, особенно у младенца. По огромному животу, синюшным сжатым пальчикам ползали тараканы, червяки. Сухроб возвращался, кормил, поил жену с младенцем. Вычищал из распухших язв мушиные личинки, без малейшей надежды, что это поможет, просто повинуясь совести и долгу. Это нехорошо, но каждое утро просил Аллаха закончить их мучения.

Он понимал, что у каждого своя судьба: к кому-то она благосклонна, к кому-то чудовищно несправедлива. Но не понимал, почему именно с ним так обошлась жизнь. Поначалу беспробудно пил, пытался удавиться. Карим – старший сын – спас. Сухроб очухался, позорно перед сыновьями плакал, извинялся. Потом обвыкся, смирился.

Сегодня в обнимку с мотыгой заснул во дворе на ботве помидоров, всю ночь во сне бормотал проклятия. И в эту ночь небо его услышало. Чётко запомнил, как во сне жена поднимается к облакам в окружении пушистых белых волос.

Ещё до полудня мурдаши тело помыли, завернули в саван. На полу, на стёганом одеяле лежала узкая маленькая мумия – всё, что осталось от его красавицы. Вокруг сидели люди. Женщина в белом одеянии читала суры из Священного Корана.

Слёзы текли по впалым щекам Сухроба, оставляя чистые следы воспоминаний. Как же он любил жену! До груди дотронется – весь вздрогнет от возбуждения. Ох! Ну что за глупости в голову лезут?

Всё утро приходили люди, прощались, морщились от смрада и грязи, старались не замечать ребёнка в люльке. Какая-то женщина в синем платье приходила раз пять. Делать, что ли, нечего? Бесплатный цирк нашла?

Окутанный горем, Сухроб не узнал соседку Гульчачак. А она подошла к люльке, выпростала ребёнка: сухие синеватые губы, пустовзорый взгляд. Заплакала от жалости, перевернула на вспухший живот – во всю спину короста. Попыталась убрать – ребёнок судорожно пискнул, болезненно раскрыл синюшные пальцы. Под навесным умывальником стала отмачивать какашки. Вокруг толокся скорбный, молчаливый народ, то тут, то там неутешно взвывали женщины, мужики деликатно хмурились у ворот, незаметно в ладонь Сухроба клали хаир. Гульчачак истратила всю воду, помыла, как смогла. Долго среди хлама искала чистую тряпку, наконец стянула с головы платок. Со спокойным сердцем выслушивала нарекания. Она сделала выбор, и неважно, что они думают, – сейчас было важно спасти ребёнка. Какая же она дура, что раньше не смогла зайти в этот дом! Испугалась сплетен, от предрассудков очерствела, наглухо закрылась. А чего их бояться?