Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 43 – Таисия Шатская

— Я же все объяснил вам ещё тогда, в кабинете государя, — продолжал он, голос его был спокойным и низким, без ноток гнева, что слышны были в карете, — И вы, как выяснилось, не сочли нужным мне поверить. Подвергли себя опасности. Молчали. Теперь стоите и ждёте, что я возьму вас силой, как дикарь.

Он наклонился к ней, и Лиза вжалась в косяк. Верский смотрел на неё сверху вниз, и от его близости у неё пересохло во рту. Она почувствовала его дыхание на своей шее, и тело пронзил озноб, но совсем не от холода. Она замерла. Его губы так и не притронулись к её коже. Ухо обдал горячий шепот.

— Я не трону вас, пока вы сами того не пожелаете, — он медленно, едва касаясь провел рукой по её шее, открытым плечам, до самой кромки платья, обводя глубокий вырез. –– А я уже сейчас вижу, что пожелаете вы довольно скоро.

С этими словами он отступил на шаг, как-то по-особенному улыбнулся самыми уголками губ, развернулся и пошёл прочь по коридору. Лиза стояла, прижимая ладони к груди, и слушала, как стихают шаги. Потом толкнула дверь, вошла и заперла её на засов.

В спальне было натоплено. На столике горела свеча, на кровати белела ночная рубашка. Лиза опустилась на край постели, не раздеваясь, и долго смотрела на запертую дверь. Внизу живота всё ещё было горячо, и она уже пожалела, что дала Лавру уйти.

Глава 14

Первые недели после венчания Лиза прожила в доме, где чужое эхо отвечало на её шаги раньше, чем появлялись слуги.

Дом Верского на Миллионной был просторен, сух и холоден, точно парадная зала, которую забыли протопить. Мебель стояла по стенам ровно, нигде не сбиваясь, ковры лежали плотно, без единого загнутого угла. Запах воска и табака держался в кабинете, куда Лизе не было хода, и выплывал в коридор, когда муж в поздний час проходил к себе. Она научилась узнавать его шаги: тяжёлые, ровные, без той торопливости, с какой ходят люди, спешащие к живому человеку.

Верский вставал затемно и уезжал до того, как в доме накрывали первый завтрак. Возвращался поздно, чаще всего когда Лиза уже поднималась к себе, и тогда она слышала снизу короткий разговор с камердинером, хлопок двери кабинета и тишину. За ужином они сидели вдвоём редко, и эти вечера были хуже одиночества: между ними стоял стол, на столе — приборы, и ни одного слова, которое не было бы о погоде, о здоровье, о том, не дует ли из окон. Она держала спину прямо, ела мало и чувствовала, как остывает суп в тарелке, пока он смотрит не на неё, а в бумагу, которую принёс с собой.

Он не рассказывал, где бывает. На её вопрос, отчего государь так часто требует его к себе, отвечал коротко: «Дела». На вопрос, что за дела, — молчал или переводил разговор на другое. Лиза сперва допытывалась, потом перестала. Однажды, войдя в гостиную, где она читала у окна, он остановился на пороге и сказал:

— Вы слишком близко к сквозняку, Елизавета Михайловна.

И ушёл, не дождавшись ответа. Она ещё долго сидела, глядя на дверь, и не могла понять, чего в этих словах было больше — заботы или привычки распоряжаться.

Ночами дом остывал. Лиза лежала в своей спальне, слушала, как за стеной тикают часы, и трогала пальцами то место на шее, где в день свадьбы он касался её, обещая не трогать без согласия. Кожа там казалась ей по-прежнему тёплой, будто прикосновение не кончилось. Она гнала это ощущение, поворачивалась на бок, натягивала одеяло до подбородка. Но тело помнило его руку лучше, чем разум — все доводы против него.