Книга Пепел золотой птицы, страница 18 – Анастасия Логинова

Закончила она в гробовой тишине, наверное, этого эффекта и добиваясь… Обвела долгим взглядом всех собравшихся – а после улыбнулась, мило и как прежде.

Настаивать на участии дядюшки Татьяна не стала. Пятым уговорила присоединиться одного из гостей по фамилии Агафонов.

А после пригласила тех, кто был отобран, в уединенную комнатку на втором этаже, уже затемненную: лишь четыре старинных бронзовых канделябра по углам немного разбавляли мрак. Глухие черные портьеры прикрывали два высоких окна не полностью, но снаружи окна были плотно запечатаны ставнями, через которые лишь слегка просачивался свет газовых уличных фонарей.

По центру комнаты стоял очень небольшой круглый стол, покрытый такой же черной, как и портьеры, скатертью в пол. Десять стульев вокруг него ютились тесно, практически впритык.

Лакеи за спинами вошедших плотно закрыли двери, не позволяя в комнату проникнуть теперь не только свету, но и не единому лишнему звуку.

Начали рассаживаться – да не абы как, а по указке хозяйки вечера. Кошкина Татьяна снова усадила рядом, по левую руку от себя. Случайно ли, но слева от него оказалась не кто-то, а Соболева – оба они смущенно переглянулись, но возражать не стали. Да и причин не было как будто. Левее Соболевой Татьяна указала сесть кузену Громову, далее устроила супругу директора гимназии, Агафонова и младшую сестру. Справа от Татьяны разместился Сапожников, далее Настасья Кирилловна и Виноградов.

— Кого же мы будем вызывать, дорогая Татьяна Ивановна? Пушкина, должно быть? – довольно легкомысленно спросил Агафонов.

Он сидел практически напротив Кошкина – высокий, широкоплечий господин сорока с небольшим лет, излишне насмешливый и полный скепсиса, как показалось. Они не успели познакомиться хоть сколько-нибудь, и Кошкин даже не знал, купец ли он или просто друг семьи. Но, кажется, в Зубцов приехал исключительно на праздник, вместе с супругой и взрослым сыном.

После реплики его вокруг стола прошел легкий гомон из поскрипываний стульев, замечаний и усмешек – улыбнулась, ничего не сказав, и Татьяна. А потом в и без того затемненной комнате вдруг начал меркнуть свет…

Большинство свечей в канделябрах по углам погасли сами собою, и в считанные секунды комната погрузилась почти что в полный мрак. Кошкин теперь видел лишь очертания фигур некоторых из гостей: пышные буфы платья именинницы Ольги, широкие плечи Агафонова. Слева от себя он отметил блеск больших глаз Александры Васильевны – украдкой, нет-нет, да она смотрела на него. А сбоку от нее ловили мерцание свечей очки Алексея Громова. От сидящей справа Татьяны при каждом ее движении доносился тонкий аромат изысканных французских духов.

— Мне нужно, чтобы вы сняли перчатки, господа и милые подруги, и взяли за руки тех, кто сидит подле, – в полной темноте произнесла она.

Кошкин подчинился. Ладонь Татьяны, узкая, прохладная, крепкая, легла в его руку сама, а пальцы Соболевой, огненно-горячие, чуть вспотевшие от волнения и духоты в комнате, ему пришлось искать наощупь. Он коснулся их едва-едва, боясь и того больше смутить девушку.

И вновь Кошкин подумал, что напрасно ввязался в этот балаган. Смех, да и только. По его мнению, гадать было не зазорно лишь незамужним девицам, да и то во время нарочно отведенных для того Святок. Ему, полицейскому чину совсем уж не юных лет, участвовать в подобном просто глупо. Он даже не знал, что спросить у духа, коли дойдет очередь. Когда нового повышения ждать? Бред… Решил, что позже расскажет все Шувалову, хоть повеселит старика.