Книга Пепел золотой птицы, страница 168 – Анастасия Логинова

«Он был любим… по крайней мере

Так думал он, и был счастлив».

Тарнавскому не повезло.

После суда, после всех разбирательств, после немалых денежных трат на восстановление документов и узаконивания их отношений с урожденной Натальей Ярицкой, он и впрямь увез семью подальше от столицы. Около полутора лет супруги жили, казалось, вполне счастливо, хоть и крайне бедно. Пока однажды его жена не исчезла вдруг, не оставив после себя даже записки. Тарнавский ее больше никогда не видел.

Что любопытно – незадолго до этого из-под следствия неожиданно скрылся Сергей Сапожников, накрепко стоявший на том, что Громова он не убивал и яда никому никогда не подмешивал. Доказать обратное у следствия так и не вышло.

Жену свою Тарнавский никогда больше не видел – но до конца дней утверждал, что она сбежала, боясь мести Сапожникова. А вовсе не из-за каких-то других причин. Даже подросшие сыновья не сумели его переубедить.

Оленька Громова, вопреки злым предсказаниям своей названой сестры, вышла замуж, и довольно скоро после разорванной помолвки. За молодого купеческого сына, одного из деловых партнеров Петра Громова, который стоял теперь во главе всего льняного бизнеса семьи. Брак, кажется, был вполне счастливым.

Татьяна Громова не стала задерживаться в Зубцове и вскоре вернулась в Москву. Муж понял ее, простил и во всем поддержал. Впрочем, и в Москве они не остались надолго, а вскоре навсегда перебрались в Берн, Швейцарию, поближе к университету, где Татьяна все-таки получила то, о чем всю жизнь мечтала. Благо, средства у Виноградовых для этого теперь имелись.

* * *

Августовский рассвет уже занимался, бросая акварельно-розовые пятна на глухие леса Полустовой горы, на неспокойные воды Вазузы, на острые маковки церквей Зубцова. Новый день обещал быть не менее жарким, чем предыдущие.

— Александра Васильевна хотела, чтобы ее Громов на вокзал отвез, мол, им нужно поговорить. А меня попросила не обижаться, – хмуро пояснил Кошкину Воробьев.

— А вы?

— Что я, барышня – обижаться?

— Тем не менее вы ее ждете?

— Вдруг передумает…

Оставить его дожидаться непонятно чего в одиночестве Кошкин не счел для себя возможным.

Кирилл же Андреевич долго и печально смотрел в большие карие глаза запряженной и уже заскучавшей лошади, а потом, будто бы совершенно некстати, вспомнил:

— Меня Саша… Александра Васильевна поцеловала намедни. Только я не знаю, что это значит. Я уж всякое передумал. С одной стороны, я и впрямь заметил некоторую ее ко мне симпатию в последние дни. Она порою до того тепло на меня смотрела… С другой стороны, я ведь прекрасно знаю о ее чувствах к вам. И пусть это совсем уж наивная да платоническая ничем не обусловленная влюбленность неопытной девушки – тем паче! Может, сей поцелуй это неосознанная ее женская месть – вам да через меня?! Женщины изощренно коварны, сами знаете… С третьей же стороны, она увидела меня тогда в весьма уязвимом свете. Может, пожелала она меня да никак иначе выразить той жалости не смогла, кроме как поцелуем? Право, я уж не знаю, что и думать!

— Да, ситуация… – вздохнул Кошкин. – Даже Грибоедова перечитать захотелось.

— Не очень понимаю, о чем вы! – нахмурился Кирилл Андреевич и поправил очки. – Так и знал, что напрасно с вами говорю, что вы посмеетесь, как обычно, да и все!