Книга Пепел золотой птицы, страница 129 – Анастасия Логинова

И что уж скрывать: прочесть письмо ему в самом деле не терпелось. Он немедленно, здесь же, у окна, распечатал конверт.

Это действительно было письмо от Светланы. Он узнал бы ее руку из тысячи, потому как за тот год, что они были вместе, писала она ему не раз. Щедро сдабривала записки милыми рисунками, шутками, стишками и двусмысленными намеками разной степени приличия – в этом она была мастерица. Письма те он хранил довольно долго после ее ухода, пока однажды, спьяну, не сжег все разом, вместе с коробкой. О чем позже горько жалел.

Но это письмо похожим на прежние не было. Исключительно деловое, сухое, четкое и подробное. Будто бы предназначалось поверенному в делах. Хотя обращалась Светлана именно что к нему. Возможно, полагала, что письмо прочтет Шувалов… или что вовсе Александра Васильевна не отдаст его, а вскроет сама.

И почему-то Кошкина особенно задело то, что Светлана не желает помешать его мнимому счастью с Соболевой. Или что там она себе вообразила между ними…

Единственное, что хоть отчасти выбивалось из сухого ее повествования, это упомянутая вскользь фраза, что пробудет она в монастыре еще с неделю – а после вернется в Москву. Монастырь, однако, был слишком неблизко от Зубцова, чтобы Светлана не понимала со всей ясностью, что он туда добраться не сможет в теперешнем его состоянии…

Выходит, не желала она его видеть. Всем письмом своим давала понять, что встречаться им более не за чем.

Что же касается смысла письма, то он за попытками узнать меж строгих строчек прежнюю свою Светлану, долго ускользал от Кошкина. Не мог он понять, зачем она описывает волнение после известия о нездоровье Шувалова, свое решение поехать проститься с ним, да одинокую долгую поездку в переполненном поезде из Москвы до монастыря на Волге. Зачем повествует, как познакомилась да вынужденно подружилась с соседскою своей по вагону – женщиной ее лет, тоже путешествующей в одиночестве. Что сперва просто они разговорились с той женщиной, а после пересадки в Вязьме, как поняли, что ехать им бок о бок до самого Ржева, стали как будто и вовсе прекрасными подругами.

Светлана посетовала, что дальняя дорога и вынужденное их соседство сделали ее излишне откровенной, о чем теперь она жалеет. Тем не менее, они разговорились и сблизились. Светлана успела чуть ли не всю жизнь свою ей пересказать и, упомянула, кажется, даже и его, Кошкина. Не по фамилии – но имя, увы, упомянула точно. Несколько раз. И, возможно, должность.

Соседка эта, впрочем, ответила ей взаимной откровенностью. Столь же излишней, но обычной в общем-то при долгих совместных путешествиях. Рассказала, что муж у нее преподаватель в Москве, и что уехал вперед нее – потому как она сперва отказалась к нему присоединиться, но потом не утерпела и отправилась следом, на другой день. А сомневалась, ехать или нет, она оттого, что родом именно что из Зубцова, где росла купеческой дочерью.

Выяснилось из того же разговора, что женщина эта прекрасно знала и монастырь на Волге, где Светлана намеревалась остановиться. Знала потому, как в юности отдыхала на дачах близ того самого монастыря, да просила поклониться от ее имени могиле послушницы Аннушки, которую знала живой когда-то…

А под конец, скрепя сердце, призналась даже, что сбежала из отчего дома в пятнадцатилетнем возрасте, когда совершила некий ужасный поступок, немыслимый, по ее словам, грех. Самый великий из всех возможных. И что едет теперь в Зубцов на встречу со своим прошлым, чтобы расставить все по местам раз и навсегда.