Книга Пепел золотой птицы, страница 114 – Анастасия Логинова

— Догадывался.

Прямо об этом граф никогда не говорил. Но еще пять лет назад, когда Кошкин едва познакомился со Светланой, новоиспеченной вдовой Павла Раскатова, Платон Алексеевич вполне ясно дал понять, отчего именно он так глубоко вовлечен в расследование убийства постороннего, казалось бы, человека. Да отрядил на то лучшего своего сыщика – обязанного ему всем, верного и исполняющего обычно любые прихоти.

Потом правда, когда сыщик выявил убийцу вовсе не во вдове Раскатова, на что так рассчитывал граф – рассвирепел невероятно. Сослал дурака-сыщика на Урал за неподчинение прямому приказу арестовать вдовую графиню.

И долго еще – после следствия и даже суда, Шувалов искренне полагал, что все ошиблись, а в убийстве мужа виновна именно что Светлана. 10^[10]

Но, кажется, хоть теперь так не считал.

— Мать его уж замужем была, и не первый год, когда я ее встретил, – продолжал Шувалов. – Брак ее не удался: муж на стороне сынка прижил, а она – Павлушку. Записали его, конечно, на Раскатова, от него и графский титул унаследовал. Добрый мальчишка рос, славный. В мать нравом пошел, не в меня. Матушки его тогда уж в живых не было, когда Павел Светлану повстречал. Ну а как убили Павла… тогда, в Горках – я ее, ясное дело, во всем и винил, Светлану Дмитриевну. Да что уж, я ее и прежде во всем винил: другую невесту единственному-то сыну хотел. Будо лучше него знал, с кем он счастлив будет. И когда ребятенок их умер, исподволь Павлу внушал, что из-а нее все, из-за Светланы. Что такая она да сякая, даже за дитем усмотреть не смогла. И что родить ему больше не сможет. Павел и послушался, видать, уехал от нее. Павел не таков был как вы, Степан Егорыч, для него мое слово значение имело… Это потом уж я думал много, думал всякое… может, не ставь я им палки в колеса, не разлучи их тогда, они б и до сих пор были вместе. И Павлушка живой бы остался.

Шувалов замолчал надолго. Издали, со своего места, совершенно сухими глазами смотрел за окно, в летний погожий день – но видел что-то совсем иное как будто.

А Кошкин слушал нехотя, по-правде сказать: не понимал, к чему граф рассказывает все это. Кошкин ему не поп, чтоб покаяния его слушать. Тем более что покаяниями ничего уж не исправить: ни Павла к жизни не вернуть, ни ссылки той отменить. А уж сколько боли Шувалов причинил Светлане… Кошкин подозревал, что граф поведал ему лишь о малой доли всего, что натворил.

— Былого-то не воротишь, знаю… – будто услышал его мысли Платон Алексеевич. – Однако ж некоторые ошибки исправить можно, покуда еще небо копчу. – Отвел взгляд от окна и посмотрел на Кошкина прямо и въедливо. – Уже здесь, в Златолесье, как слег, решился я ей написать, Светлане Дмитриевне. Чтоб приехала да простилась. Грехи мои отпустила, коли сможет. Не виновата она ни в чем. А я перед ней виноват. И перед тобой, Степан Егорыч. Думал вот, может, свидитесь здесь, на моих-то похоронах, да и… коли не все у вас перегорело.

— Так она здесь была?.. В доме? Еще до меня? – не веря, перебил Кошкин.

И даже припомнил вдруг, что, когда приехал в Златолесье впервые, тогда, ночью – видел на подъездной дорожке пару запряженных экипажей. Один, должно быть, доктору принадлежал – а второй?

Неужто Светлана была здесь в то самое время?

Но даже не вышла к нему… пряталась.