Книга Пепел золотой птицы, страница 112 – Анастасия Логинова

Но это позже, сейчас он и на ногах едва стоял.

— А женщина? – снова спросил Кошкин. – Ведь она была здесь, я помню.

Афанасий отвел глаза, заюлил и, по всему было видно, очень хотел солгать. Кто-то запретил говорить, не иначе. Но Кошкину воспротивиться он все же не посмел, признался:

— Была… Это ведь она, ваше благородие, из воды-то вас вытащила – Егорка все рассказал, как дело было. Лошадка графова вас из седла выбросила, а сама осталась стоять, где была, целехонькая. Так та женщина – монахиня она, что ли, а скорее паломница или трудница, раз ее запросто так из монастыря отпустили – так она вас на лошадке и привезла. И сидела все трое суток при вас, все глаза выплакала. Ухаживать – ни одну горничную не подпустила, все сама. Того… любит вас крепко, видать. Это потом уж: доктор приехал, Сапожников, болтун, прости Господи, порассказал при ней про девицу некую, про Соболеву, что ли. Про бал какой-то. Про то, что она чуть ли ни невеста вам. Та сразу и в лице изменилась. А к вечеру – доктор уж уехал – так вам куда лучше стало, в сознание начали приходить. Вы даже ее по имени назвали, не помните? После того она попрощалась с вами, да и тоже уехала.

Кошкин этого совершенно не помнил… Точнее, не мог разобрать, что именно из снов его было явью.

Но все-таки это была Светлана… Приревновала его, что ли? И сбежала. В который раз. У Кошкина слишком болела голова, чтобы подсчитывать, сколько их было, этих побегов. Внезапных встреч, жарких ночей, пылких слов и обещаний – а потом снова побегов.

— Она оставила что-то? Записку хотя бы? – спроси он хмуро.

Афанасий в ответ лишь развел руками – чем Кошкина совершенно не удивил.

После лакей настоятельно просил его вернуться в постель, ибо он и правда еле стоял на ногах. Но Кошкин отмахнулся. Хотел проведать Егорку да убедиться, что тот и правда здоров.

Мальчик спал. Свернувшись клубком, поджав под себя ноги, и ручонки спрятав под щеку. Крохотный, беззащитный, как котенок. Хмурился чему-то во сне, шевелил губами и елозил русоволосой головой по подушке – видать, снилось что-то не самое доброе. Будить его, однако, Кошкин не хотел: час совсем ранний, едва начало светать. Удостоверился лишь, что мальчишка цел и здоров. Да не удержался и легонько погладил напоследок по русой голове.

Но тотчас Егорка проснулся.

Посмотрел на Кошкина хмуро, спросонья – и вдруг одним прыжком бросился ему на шею:

— Жив, дядя Степан, жив! – со смехом вперемешку со слезами быстро-быстро говорил Егорка, уткнувшись лицом ему в грудь. – Доктор-то не верил, и граф тоже – а я знал! Я их не слушал никого! Я с самого начала знал!

До того крепко он обвил его шею, всхлипывал и дрожал всем тельцем от слез, горячих и совсем не детских, что Кошкин растерялся. От нежности, от теплых, непонятных ему чувств. Такого он даже к Варе, младшей сестре, не испытывал никогда. То было что-то новое совершенно. Сперва – растерялся, а после крепко обнял Егорку в ответ. В тот момент и понял уж окончательно, что не отдаст мальчишку никому. Даже тетке из Ивановки не отдаст, если та вдруг объявится.

Но спросил все же, чуть отстранившись.

— Правильно делал, что не слушал. Ты фамилию мою знаешь? Кошкин?

Егорка неуверенно мотнул головой.

— А про то, что у всякой кошки девять жизней – слыхал? Вот! Покуда все их не истрачу, ничего со мною не случится. Понял?