Онлайн книга «Плохая жена. Цена свободы»
|
— Да так… Операций много, устала. Идите в палату, больной, — улыбаюсь я, скрываясь в дверях кабинета. На кабинет моя каморка походит слабо, но другого в «Божедомке» нет… Опускаю ладонь в карман, подхватываю обручальное кольцо и возвращаю на палец… Завариваю чай и подхожу к окну. Сквозь яркую, похожую на кружевную вязь листву старого дуба виден кусочек озера. Сегодня оно невозможно голубое, спокойное, а небо над ним без единого облачка. Редкая, срывающая с деревьев листва кружится в небе, как стайка испуганных птиц… Так и мои мысли мечутся — от белой ярости до оглушающей боли… Может, наорать на Егора? Послать подальше, бросить все и… перестать бороться? Чашка в руке дергается от вибрации часов. Снова он звонит… Выуживаю из сумки смартфон и нехотя отвечаю: — Да, Егор. — Ты охренела, принцесса? Ты… совсем свихнулась со своей Божедомкой, ты… — … больная психопатка, помешанная на бомжах. Ну и прочее бла бла. Что ты хотел, дорогой муж? — Алина, надеюсь, ты не забыла о вечере в «Метрополе»? Галеевы приезжаю в восемь, ты должна быть на месте в семь тридцать. — Если успею, Егор. У меня еще одна операция и… Платье и туфли у меня с собой. — Ты чокнутая, Евсеева. Речь о продаже твоего обанкротившегося завода, мать его… И эти толстосумы хотят его купить. Кто это устроил? Я, блять! И что мне говоришь вместо благодарности? У тебя операция. Вонючие бомжи тебе дороже, чем люди, от которых зависит твое благосостояние. Сжимаю трубку так сильно, что немеют пальцы. И молчу… Мне стыдно до чертиков. Не за Егора — за себя… Не увидела его, не почувствовала, вручила ключи от… всего — сердца, дома, оставленного мне в наследство имущества… Я зла на него? Да! Бесконечно. Но на себя я злюсь больше… — Егор, я сделаю вид, что ничего не слышала. И не стану напоминать тебе, что обанкротил завод ты. Ты и твои никчемные родственники. — Сука, — шипит он. — Я все сказал, Аля. Ждем тебя в «Метрополе». Готовься развлекать младшего Галеева. Он любит баб. Он бабник, каких свет не видывал. А ты… В общем, попробуй охмурить его. — Я не стану спать с ним ради продажи завода. — Если понадобится — станешь. Разрешаю. Кто-то ведь должен тебя… — Пошел к черту, — сбрасываю вызов я. Слезы застревают в горле, давят на грудь невидимой, бетонной плитой. Но я не плачу, нет… Да и разве слезы смогут смыть въевшуюся в меня грязь? Разочарование, боль, горькую обиду… Вряд ли… Они стали частью меня. Как шрам. — Алиночка, вы уходите, душа моя? — заглядывает в кабинет Евдокия яовна — палатная медсестра. — Конечно, нет. Еще и операция… Или… Или он сбежал? Больница у нас вполне обычная. Но из-за расположенного на первом этаже центра помощи людям без определенного места жительства ее прозвали «Божедомкой». Сотрудники центра частенько присылают к нам в отделение пациентов с улицы… Федоров и Симаков — мои коллеги — хирурги общей практики, не особенно жаждут оперировать «неблагодарных» пациентов. А мне все равно… Деньги мне не нужны. Когда-то я думала, что смогу все на них купить — семью и любовь, уважение и верность… Дружбу, благодарность… А нет ни черта… Из-за моего ослиного упрямства и дурацкой веры в любовь и вечные чувства. Ни черта у меня нет. — Нет, не сбежал. От боли корчится. Куда же он с приступом аппендицита денется? Любаша и Светочка его помыли. Он имени своего не помнит, Алиночка Михайловна. Как же быть? |