Книга Чудо для Алисы, страница 92 – Елена Левашова

— Помогите… Я здесь… – кричу что есть силы. Слова растворяются в беспощадных стонах ветра. Меня не слышат. Кусочек неба в «окне» становится почти черным. Выходит, сейчас вечер или ночь.

Займусь спасением завтра. Прижимая тетрадку к груди, я ложусь в спальный мешок и закрываю глаза.

Просыпаюсь от холода. Тело сотрясает крупная дрожь, руки и ноги невыносимо болят. Я расстегиваю спальный мешок и с трудом поднимаюсь. Энергично тру одеревенелые пальцы, но они не сгибаются. Черт, как же холодно! Пожалуй, умереть от замерзания не самый плохой вариант…

В костре догорает огонь, а ветер, забирающийся через «окно», выдувает остатки тепла. В свете утренних лучей, проникающих в пещеру, танцуют снежинки. Зима кружит белой вьюгой, заметает верхушки склонов, елей и мои следы… Теперь меня не найдут даже с собаками.

— Я не смирюсь, черт бы тебя побрал, – цежу сквозь зубы и бодро подбрасываю в костер мох. За ним в расход идут последние ветки кустарника.

Умываюсь и мою руки растопленным снегом, для всего остального использую влажные салфетки. Из плоских камней сооружаю своеобразный мангал. Пока в кружке греется вода для чая, я доедаю лаваш. Стратегический запас, состоящий из начатой банки сгущенки, не трогаю.

Меня заполняет странное чувство. Возбуждение, злость, решимость? Оно щекочет грудь, гонит по венам кровь, оживляет замерзшие пальцы. Это чувство, которое теплилось в груди Виолетты Олениной до самой смерти, и имя ему надежда.

Тепло металлической кружки мягко согревает мои ладони, а в «окно» ободряюще льются лучи утреннего света. Я еще столько не успела сделать в жизни… Сказать, почувствовать, простить, понять, любить… Не успела сшить прочными нитями факты из прошлого и настоящего.

Я поднимаю голову кверху, всматриваясь в кусочек зимнего неба. Тишину нарушают крики хищных птиц, дребезжание замерзших древесных крон и странный, ни на что не похожий звук. Он приближается, нарастает, гудит где-то совсем рядом. В пещеру врывается резкий поток морозного воздуха, а в «окне» мелькает винт военного вертолета.

— Господи! – Я бросаю чашку на землю и хватаю фонарик. – Э-э-эй! Я зде-е-е-есь! – кричу что есть мочи, хаотично водя лучом по краям «окна».

Черт, у фонарика слишком слабый луч… Шум лопастей удаляется.

— Нет, нет, пожалуйста, вернись… – грудь заполняется горечью и невыносимой тревогой. – Я здесь! – ору охрипшим голосом и прыгаю, размахивая руками.

Онемевшими пальцами я вытряхиваю содержимое рюкзака и становлюсь прямо под отверстием в скале. Только бы вертолет вернулся… Лучик фонарика – слишком незаметный знак, а вот костер…

Я молюсь про себя невидимому богу и сжимаю в руке зажигалку. Как только звук вертолета нарастает, я поджигаю рюкзак и машу им что есть силы. Огонь вспыхивает и пожирает ткань за несколько секунд. Черт… Все бессмысленно.

Я падаю на колени от бессилия и разочарования и горько плачу, провожая взглядом летящую в небе надежду на спасение. От слез картинка сливается в большое размытое пятно, и я не сразу замечаю, как пещера озаряется лучом прожектора.

Нарастают звуки лопастей и голоса из рации… Все словно в тумане. В окно падает толстая веревка, по которой спускается… Глеб Пахомов.

— Нашелся наш отважный Лисенок! – гремит он, сотрясая стены пещеры басом.