Онлайн книга «Несбывшаяся жизнь. Книга 2»
|
Как же, никого… Насмотрелась Мария там, на севере… И как с ней было говорить? Будто они из разных семей, от разных родителей. И внешне, и внутренне… Попала в сестрицу тухлая кровь от дальней родни. Мама говорила, что у отца в роду страшные люди были. Одна прабабка чего стоила. Такая злющая ведьма – родные дети ее боялись. И муж не уходил, потому что боялся. Грозилась: уйдешь, мол, – и тебя, и детей изведу! Травы она знала, настои делала. На приворот, на болезни, на смерть… Народ на селе богобоязненный, ее в дом-то боялись пускать. В итоге муж ее спился, дети разбрелись, и у всех судьбы – не приведи бог… Может, и вправду колдовала прабабка? Сама-то прабабка утонула. Пошла на речку и пропала. Через неделю всплыла, вытащили багром: черную, распухшую, страшную. Привезли в деревню хоронить, а народ аж взвыл: «Заройте ее подальше от деревни, на погост не дадим!» Власти стращали, стращали, а сельчане ни в какую – увозите, и все! Так и увезли милиционеры прабабку в неизвестном направлении. Потом слухи поползли, что выкинули ведьму по дороге. В лесу оставили. А там лисы или медведи наверняка быстро подчистили… А может, и закопали где – никто не знал. Но имя ее – Дуся, Евдокия – долго потомкам передавали. Ох, не дай бог Дуськина кровь где-то выскочит! «Вот в Нинку и попала капля черной Дусиной крови, – подумала Мария и тут же испугалась: – Господи, что я несу! Она мне дочку вырастила, а я… Неблагодарная я… Но Нинку все равно не прощу». * * * В анкетах мама Марии писала – «из служащих». Говорила, что и дед, и отец Родине тихо служили. Дом у них был в районе Преображенки, небольшой, но крепкий, и места большой семье хватало. Мать не работала: семейная женщина, не принято. Дети и хозяйство занимали все время. Папа был бухгалтером. Где до революции служил, Мария не знала, а при советах в жилконторе. Скромный такой, тихий, в старом узковатом костюмчике, с потертым портфелем. Мария удивлялась, какой маленький у него размер ноги, почти как у девочки. Папа родился в небольшом волжском городке, но происхождения был деревенского. А мама была москвичкой – хозяйкой отменной, певуньей. Жили они хорошо, без скандалов. А потом папа умер. В тридцать два года – инфаркт. И мама осталась одна с двумя девочками и пятимесячной беременностью. Ждали братика Колечку. Не дождались – Колечка родился мертвым. Маму тогда еле выходили. В сорок втором попали в эвакуацию, в Казахстан. Голодно было и холодно, а какие там дули ветры – с ног сшибали! Топить было нечем, и Маша с Ниной собирали опавшие ветки. Мама работала в прачечной и на ночь перевязывала растрескавшиеся ладони тряпками, смазанными старым прогорклым подсолнечным маслом, и стонала от боли. Там, в поселке Акжай, к маме сватался немолодой хромоногий казах, дядя Кажим – лысый, белозубый и зажиточный. Звал маму замуж, водил показывать дом, демонстрируя богатства, хвалился садом и огородом. Но мама смеялась: — Что ты, Кажим! Я же москвичка, у меня комната в Москве, братья, сестры! В Москве театры, Кажим. Большой, Малый, слышал? Кажим огорченно качал головой. — А девочки? – продолжала мама. – Им в школу идти, а ты нам здесь предлагаешь остаться, баранов пасти? Не-е-ет, дорогой. Но спасибо за честь. Уехали они из Акжая в сорок четвертом. Мария помнила, как плакал круглолицый Кажим, как собрал им огромную корзину в дорогу – чего там только не было! И лепешки, и сушенное мясо, и иримшик – сухой сладковатый творог, и даже конская колбаса кызы. И белье в корзине было: простыни, наволочки, две небольшие подушки – в поездах тогда подушек не было. И даже несколько карандашей, альбом для рисования и кусок пластилина, завернутый в мокрую тряпку. И еще – две куколки в казахской народной одежде: маленькие соломенные куколки в ярких платьях и мягких сапожках. |