Книга Московский вальс, страница 113 – Мария Метлицкая

— Хорошенькая? – с улыбкой спросила Алена. – Нет, скажи! Она правда хорошенькая или мне кажется?

Честно говоря, девочка ему показалась обычной, ничего примечательного. Ни длинных темных волос, ни круто загнутых ресниц, ни яркого, словно малинка, ротика. Она была славной, крепенькой даже на вид, и точно на ощущение.

— Тяжеленькая такая посылка, – улыбнулся он. – Увесистая!

Он понял, что жена разочарована: не таких слов она ожидала.

Что значит – увесистая? И это все? Алена обиделась, но виду не подала. Кажется, мама думала так же… Ребенок и ребенок, лишь бы был здоров.

Но Алене она казалась красавицей. Это они, родственники, ничего не понимают. А Алена уверена. Потому что видела других деток из соседних палат. Разве кто-то сравнится с ее дочкой?

Матей все понял, спохватился, видя, как темная тень пробегает по Алениному лицу.

— Да, настоящая красавица! – торопливо добавил он. – Не просто хорошенькая, а именно красавица! Ты что, сама не видишь?

Алена закрыла лицо руками и счастливо рассмеялась.

— Да нет, я вижу. Конечно, вижу! Но я знаю, что матери необъективны! Вот и хотела проверить, ну, подтвердить!

«Глупенькая моя девочка, – подумал Матей. – Да кто же тебе, матери, скажет другое? Что девочка у тебя обычная, рядовой такой ребенок, да и вообще – о какой красоте можно говорить, когда ребенку три дня от роду? Здорова, и слава богу, а с красотой разберемся потом».

Позже, уже бредя по ухоженному больничному парку, Матей размышлял:

«Хорошо хоть, хватило ума не сказать „а на кого дочка похожа?”. Ну это еще впереди», – вздохнул он.

Все впереди, и вопросы типа: «А на кого у вас похожа дочка? Ну надо же, ни в мать, ни в отца!»

Он предвидел эти вопросы, так сказать, предвкушал. И его заранее передергивало. Только бы не на него, не на этого уркагана, не на Царя. Хорошо бы на Алонку: она яркая, темноволосая, синеглазая. Можно на тещу, та тоже вполне. На тетку Данку, та о-го-го. Или на деда – он не красавец, но мужчина видный, фактурный, на него до сих пор заглядываются дамы.

Только не на того. Но надежда есть: его мышино-серые гены наверняка проиграют ярким генам Ковачовых.

Но самое главное – самому не искать в ней черты биологического отца. Забыть о его существовании.

Его просто не было.

Когда Матей полюбил ее как родную? Когда понял, почувствовал, ощутил, что Элишка – его дочь?

Довольно скоро. Было две истории.

Первая: в восемь месяцев Элишка подавилась. Засунула в рот пластмассовый шарик и начала задыхаться. Конечно, вызвали скорую. А до ее приезда пытались перевернуть ребенка вниз головой, стучать по спинке, поить… Ничего не помогало, дочка синела и задыхалась. Алена кричала, как кричит раненый зверь. Как кричит мать, видя умирающего ребенка. Все кончилось хорошо: злополучный шарик был вынут в одно мгновение, кажется, каким-то крючком, Матей помнил плохо. Девочке сделали успокаивающий укол, строго велели убрать все ненадежные мелкие игрушки, отчитали полуживых нерадивых родителей и вкатили невменяемой матери успокаивающий укол.

Алена уснула. Дочка похныкивала, то засыпая, то просыпаясь. Плакала, отказывалась от воды и любимого киселя, снова засыпала, но спала тревожно и чутко: морщилась, постанывала, вскрикивала, дергалась, строила страдающие гримаски. Матей не спускал ее с рук.