Книга Московский вальс, страница 112 – Мария Метлицкая

Женщина провела его темными коридорами и боковыми, пахнувшими табаком, лестницами. На некоторых этажах было так тихо, будто закончилась жизнь. Но на этаже, где они притормозили, тихо не было: там пищали, кряхтели и орали младенцы.

Матей стоял у палаты, не решаясь открыть дверь.

Он обернулся на добрую женщину, словно ища поддержки. Она постучала пальцем по наручному циферблату, и Матей тихонько постучал – вдруг уже спит? – и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

В палате стоял полумрак, горел маленький стенной светильник. Его жена лежала с закрытыми глазами: спала, дремала?

Матей тихо позвал ее:

— Алонка, милая!

Она тут же открыла глаза, увидела его, улыбнулась, заплакала и протянула к нему руки:

— Матей!..

Они обнялись, и он поцеловал ее бледное усталое лицо, холодные руки, спрашивая:

— Тебе холодно, ты замерзла?

— А девочка? – всхлипнула Алена. – Ты возьмешь ее на руки?

Матей вздрогнул, горячая кровь бросилась ему в лицо, обдала жаром, и он забормотал, быстро, рассеянно:

— Да-да, ну конечно! А можно?

Люлька с девочкой стояла в метре от кровати. Матей навис над ней, не в силах решиться.

— Она же проснется, – беспомощно сказал он. – Я ее разбужу!

Алена медленно покачала головой.

Что это значило? Он не понял, но все-таки наклонился. Медленно и неловко поднял крепкий тяжеленький сверток, прижал к себе и снова посмотрел на Алену.

— Тебе нравится? – тихо спросила Алена. – Она тебе нравится?

Свет был тусклым, а ребенок запеленатым до подбородка, и на головке шапочка, сползшая по самые бровки. Разглядеть ее было нельзя, невозможно. Только почувствовать тяжесть, тепло и сладкий, неповторимый, молочный запах: запах младенца. Матей наклонился, вдохнул его, провел губами по теплой щечке, и тихо сказал:

— Очень. Она мне очень нравится. А как иначе? Она же моя.

Что он почувствовал, впервые малышку взяв на руки?

Нет, не ослепительное яркое счастье отца, державшего свое продолжение. Не было и дикого биения выскакивающего из груди сердца. Матей не ощутил, что перехватило горло и стало трудно дышать. Ему не захотелось громко, по-идиотски, закричать во весь голос: «У меня родилась дочь!» Хотя это было бы простительно…

Он не повторял жене, как заведенный, «спасибо за дочь», как делают многие. Просто молча смотрел на девочку, не вглядываясь и не пытаясь разглядеть ее личико, ее черты, сравнить ее схожесть с тем, с другим. Нет.

Он просто испытывал нежность. Нежность к такому хрупкому, беззащитному созданию, рассчитывающему только на них, своих родителей, потому что ближе, роднее и сильнее никого не было. Они, эти люди, были теперь навсегда.

В любой момент, в любую секунду готовые защитить, броситься на помощь, вырвать из лап неприятностей, взять их на себя. Оберегать, охранять и, осторожно направляя, быть всегда рядом. В детстве – на расстоянии вытянутой руки, а может, и ближе, просто чтобы слышать ее дыхание. А в юности и дальше – стоять за спиной: несгибаемо, вечно, пока не придет их печальный и естественный час. Но и тогда, в те черные дни, и даже потом, когда печаль понемногу отпустит, а горе отступит, – она все равно будет чувствовать их. Спрашивать мнения, советоваться, предполагать, как бы поступили они, ее родители, ее самые верные и надежные друзья. И вот тогда, спустя годы, когда пройдет целая жизнь, – наконец осознает и поймет, кем они были для нее.