Книга Московский вальс, страница 10 – Мария Метлицкая

— Чего в Москву-то? – спросил он на русском.

На русском же услышал ответ. Луция скорчила гримаску и выученно, по слогам, отчеканила:

— На о-бу-че-ни-е!

— Хорошее дело, – усмехнулся чубатый. – На кого учиться-то?

Луция не поняла и пожала плечами.

Чубатый небрежно открыл паспорт Алоны, тут же хлопнул печать, козырнул и буркнул:

— Удачи!

И молодцы вышли из купе.

Алона громко выдохнула. Оказалось, что ничего страшного: парни как парни, улыбаются, шутят.

Луция зевнула и спросила:

— Чего он болтал?

— Спрашивал, на кого едешь учиться, – ответила Алона.

— А ты русский знаешь? – удивилась соседка.

— В школе учили, – ответила Алона. – А вы разве нет? Кажется, во всех школах был русский.

— Может, и был, – равнодушно ответила та. – Только я не ходила. Думала, зачем мне русский? Сейчас бы вот пригодился… Я вообще много пропускала. Болела много.

Алона кивнула, но уточнять ничего не стала. Не очень-то интересно.

Поезд стоял несколько часов. Пограничники ходили вдоль поезда, бродили по вагонам, курили на перроне, куда-то бегали, возвращались, – но и это закончилось.

По коридору прошла проводница.

— Все, скоро двинемся! – повторяла она, стучась в закрытые купе. – Кто хочет чаю и кофе?

Ох, как хотелось горячего кофе! Большущую чашку, а туда четыре ложки сахара! Да с мамиными ореховыми рогаликами! Алона достала любимую чашку – синюю, в желтых звездах, и пошла к проводнице.

— И мне прихвати! – крикнула вслед Луция.

«Ага, ни “спасибо”, ни “пожалуйста”! Интересно, где ее воспитывали? Пусть поднимается и сама идет за кофе! А то нашла прислугу! Невоспитанная нахалка».

Но по доброте душевной кофе соседке взяла.

Они сидели друг напротив друга и во все глаза смотрели в окно. За ним другая страна – интересно же! Но пока ничего интересного не было. Мимо проплывали поля и речушки, серебрившиеся на только взошедшем, еще беловатом солнце. Сверкали зеркальной гладью озерца, темнел густой еловый лес. Все так же, как и у них, на родине. Пока все так же.

Но после Польши и Чехословакии деревни оказались другими. Домики низкие, темные, а заборы во многих местах высокие, но покосившиеся и некрашеные. Палисадники заросшие, неухоженные. Да, деревня очень отличалась от той, которую они видели на родине. Алона вспомнила Смоленицы, и ей стало грустно.

Теперь она хорошо разглядела свою соседку, благо та наконец предстала без боевого раскраса.

«А она красивая, – подумала Алона. – Лицо тонкое, нежное. Кожа фарфоровая, прозрачная, глаза с бирюзовым отливом, высокий чистый лоб… Словно девушка с полотен девятнадцатого века».

Ох, если бы не красно-рыжая грива! Но сейчас волосы были забраны – и взору открылось прелестное, нежное и грустное лицо.

— А кто тебя провожал? – спросила Алона. – Прости, я просто не видела.

Луция грустно усмехнулась:

— Да никто. Я сирота, детдомовка. С года в детдоме. И где мои так называемые родители, не знаю и знать не хочу! Пьянь деревенская, бутылка дороже ребенка, зачем мне они?

— Прости, – пролепетала Алона. – Прости, я не знала.

Луция небрежно махнула рукой. Но в глазах блеснули слезы.

Вот оно как… А Алона думала, что она просто девочка-оторва: интернат, ранее взросление, выпивка, сигареты, мальчики. Свобода, о которой так мечтали все юные люди. Без претензий, долгих и нудных лекций, дурацких разговоров о девичей чести, страшилок и пугалок. Свобода – не только от вечного занудства, называемого воспитанием, а от всего. Во всем! В одежде, музыкальных пристрастиях, прическе, выборе друзей… Во времени, наконец! Никаких ограничений, вроде «домой ровно в девять, и ни минутой позже». Или: «С кем ты идешь, из какой она семьи?», «А мальчики, там будут мальчики?».