Книга Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров, страница 41 – Мария Токарева, Елена Михалёва, Саша Гран, и др.

— Я тогда работал на Азатовском аффинажном заводе, – начал Кержак. – Выносил под телогрейкой не больше, чем остальные. Всегда делился с друганами, помогавшими отвлечь охрану или перекинуть пару слитков через забор. Кислый и Прохор отлично справлялись. Как-то раз по весне на наши Сороки^[42], когда татары и другие басурмане отмечают свой весенний праздник Навруз^[43], мы пару килограммов решили прикопать на черный день. Времена наступили неспокойные. Рязанские теснили московских. Никто не мог понять, кому достанется город.

Пашка было присвистнул. Но Серафим Федорович ткнул его в бок, чтобы не отвлекал. О таких вещах чаще всего повествуют, лишь когда хотят облегчить душу.

А приблатненный моторист продолжал:

— Место выбрали на татарской стороне неподалеку от Старой мечети. Там, где, по легендам, еще со времен Азатовского ханства земля хранит тайны. Копали по очереди, пока лопата Кислого не звякнула о что-то твердое.

— Вы нашли сокровища азатовских ханов? – спросил Пашка.

— Да нет, – усмехнулся Кержак. – Мы обнаружили могилу Сююмбике.

— Этого не может быть! – не выдержал на сей раз Серафим Федорович. – Захоронение последней царицы Казанского ханства не могут найти уже несколько столетий. И вы никому не сказали? – догадался он. – Это же настоящая научная сенсация.

— А нам до этого какое было дело? – сварливо отозвался Кержак. – К тому же в те годы ученые, если тоже не воровали, едва концы с концами сводили. В краеведческом музее вон крышу до сих пор не могут прохудившуюся починить, хотя памятник царице поставили. А на реставрации торговых рядов кто-то так хорошо наварился, что предпочел их спалить, чтобы не сесть.

— И то верно, – стыдливо потупился Серафим Федорович, который диплом историка уже давно променял на зарплату сотрудника круиза. Хотя об этом и жалел.

— А как вы поняли, что это царское захоронение? – спросил Пашка.

— Да чего там не понять? – пожал сутулыми плечами Кержак. – В могиле лежали истлевшие останки в расшитом одеянии, поблекшие украшения… Я кое-как убедил подельников ничего не трогать. Но Кислый уже приметил необычный черный предмет у пояса скелета.

— И что это было?

— Обсидиановый кинжал, – усмехнулся щербатым ртом Кержак.

— От нечисти, что ли, отбиваться? – удивился Пашка.

— Да кто его знает? – вновь пожал плечами рассказчик. – Только как я Кислого ни убеждал положить от греха подальше находку на место, он меня не послушал. Себе на беду.

В реке плеснула рыба, на плесе прогудел, приветствуя команду теплохода, тащивший шаланду буксир.

Кержак вытер пот, поправил на шее старообрядческий крест и продолжал неторопливо:

— В общем, закопали мы золотишко в могиле, уже собирались разойтись по домам. Вдруг смотрим: возле мечети татарка стоит в дорогих шелковых одеждах. Платье все золотом расшито, на шее монисты в несколько рядов, на голове не калфак^[44], а украшенная каменьями корона наподобие шлема. Мы сразу поняли, что к нам явилась царица.

— Да ладно! – не поверил Пашка.

— Вот те крест! – сложив, как на старинных иконах, пальцы, истово перекрестился Кержак.

— Может быть, это был какой-то мираж? – предположил Серафим Федорович.

— Может быть, и мираж, – не стал спорить рассказчик. – Но только потребовала она, чтобы мы ее кинжал положили на место. А Кислый ее не послушал.