Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
Это был первый наш бой. Немцы в наступление шли продуманно, придерживая часть силы «на потом». Вот мы и глядели в прицелы – выискивали «резерв» и снайперов, офицеров, пулеметчиков. Наша задача была их убирать. Сердце колотилось будто заячье, даже прицеливаться было сложно, я чувствовала, как покачивает меня мелко вместе с пульсом, от того и прицел ходит. И старалась дышать – медленно, размеренно, глубоко, как нас учили. Я заметила в стеклышко офицера, он приподнялся во вражеском окопе… «Стреляй! – кричу себе мысленно. – Давай, стреляй!» И… не могу. Не могу, и все, палец на курке будто одеревенел. Не слушается, не движется. Щелк… вижу, офицер тот доской хлоп… и нет его. Как так? Оглядываю себя. А рядом Оля лицом в землю лежит. Я перепугалась, забыла всякую осторожность, метнулась к ней, трясу: «Что ты? Что? Ранена? Куда?» А она ко мне бледное лицо медленно поворачивает: «Следующий – твой». И тогда я поняла, что это она его застрелила. Меня стыд разобрал, шепчу ей: «Прости, прости…», и сама не знаю, почему и за что прощенья у нее прошу. И у нее ли. «Мы с фашистами воюем, – говорит она шепотом, – для этого сюда и пришли. Слышишь, Нютка?» Я ничего не ответила, только уткнулась опять в прицел – со смертью в гляделки играть. Каждая из нас знала, что на той стороне их снайперы так же нас выискивают, как мы их. А помог мне в первый раз выстрелить убитый мной Сашко. Вспомнила я рожу его поганую, как ухмылялся он, таща меня в баньку, без разговоров и спроса беря, будто свое. Так и тут – думаю, идут они по нашей земле, без разговоров и спроса, беря, будто свое. Ан нет, ребятушки, не тут-то было! Палец лег на курок, дыхание стало ровным, мелькнула в прицеле чья-то улыбка, борода… и щелк… отдача в плечо – нет бороды. Все одно, как я ни старалась, а сразу после выстрела голова закружилась, замутило меня… вот-вот – и вывернет. Я, как и Оля, землице поклонилась, зажмурилась, лежу, лбом сырой холод чую, дышу. Покрутило меня маленько да и успокоилось. Подружка моя боевая перекатилась, рядом легла, чувствую – плечо ее теплое, живое. Вот и легче. «Порядок», – прошептала я и посмотрела на нее. Она только кивнула. И там, на войне, мне стал сниться Анджей. Мне от этих снов было и горько, и сладко. Самым тяжким был сон про то, как он дочурку нашу Люсеньку на руках держит, и она его шею обнимает ручонками крохотными. А на Новый сорок четвертый год, который праздновали вполголоса в блиндажах да маскировках, подошел ко мне Василий: «Разрешите, Анна, вас на танец пригласить?» У нас там грузин один пел красиво, да другой парень, Пашка Лыков, белорус, как и я, на гармошке умел, вот иногда в затишье концерты и устраивали. А в Новый год – сам бог велел. «Я не танцую», – быстро сказала я Васе тогда и отвернулась. «Отчего ж?» – упирался Василий. Я растерялась, не зная, что ответить, и буркнула: «Не умею». «Так это дело наживное, – широко улыбнулся он, – я вас вмиг научу». Он взял меня за руку и вывел на маленький пятачок пола. А мне неловко, стою, озираюсь. «Одну руку сюда, вторую сюда… И ногами во-о-от так, по шажочку… раз-два-три, раз-два-три. Ничего… еще разок». Я то на ногу ему наступлю, то споткнусь, а он не сердится совсем, а снова меня учит. Я раньше никогда не танцевала. Ни единого раза в жизни. |