Книга Судьба играет в куклы, страница 82 – Наталия Лирон

Дед отошел на два шага в ночь, а Анджей подошел ближе. Я его и не вижу почти в темноте, трогаю руками на ощупь, прижимаю к себе:

«Люблю тебя, – мне легко было это сказать, – ты вернись за мной, или я к тебе приеду, только весточку дай, через полгодочка, как дед и говорит. А если он говорит, то так тому и быть».

Он прижал меня к себе крепко:

«Анья, Анья, – шепчет, – я приду, обещаю. Или весточку дам. Богом клянусь».

«Пора уж, – из ночной темноты раздался дедов голос, – будет вам. Пора».

Анджей наклонился, целует – губы соленые, по голове гладит.

«Люблю, – говорит, – люблю».

И вот шаг – и воздух между нами. Ночь апрельская. Я живот трогаю – тепло еще от него. Слышу, как шаги удаляются, и каждый шаг мне таким громким тогда показался.

Я к темному небу глаза подняла:

«Пусть живой останется, только пусть живой».

Они с дедом так и утопали в весеннюю ночь, а я осталась до рассвета с покойным Тишкой в стоге сена куковать, пугаясь всякого шороха.

А как маленько развиднелось, так и увидела я Тихона, исхудавшего, обросшего, с открытыми глазами, бездумно глядящими в небо. И дырочка у него в груди – маленькая, размером с мизинчик – это у дед Мирона был с собой такой ножичек, больше похожий на пику – не короткий и не длинный, как раз до сердечка дотянуться и может хоть у зверя, хоть у человека. Плакать над ним не смогла – слез не было, просто закрыла глаза ему, попросила прощения да трижды прочла «Отче наш», чтоб душе его муторной беспокойной было облегчение.

А потом пошла, как дед и говорил, через болота, лесом и дошла домой только третьим днем. Устала да оголодала, будто волк по весне.

Мамка меня как увидала, руками всплеснула, обрадовалась, думала, что меня уж и на белом свете нету. Девчонки-сестрички тоже встречать высыпали. Я им так обрадовалась, что аж разревелась. Отмылась, отъелась да спать и завалилась.

А потом следующие четыре дня тревогой изводилась, все ждала от деда Мирона вестей, сказать-то никому не могла, что да как на самом деле.

Дед пришел на пятый день – отощавший, бессонный, горячего поел, но оставаться не стал.

«Марыська, – сказал он маме моей, – я Аньку-то на пару дней заберу, она мне дома подсобит». И мы с ним пошли.

Как только вышли за ворота, я спрашиваю:

«Как там Анджей, переправил ты его в Польшу?»

На что он мне коротко ответил:

«Домой дойдем, там все и обскажу».

Пока шли, чувствую – сердце мое сжимается в камешек ледяной, да горячей кровью обливается.

Как только на двор ступили, я ему тут же:

«Не томи, дед, Анджей, он…»

А он меня так цепко обсмотрел с головы до пят и спрашивает:

«Ты, Анюшка, несешь от него али нет?»

Я краской залилась, глаза отворотила, живота-то еще было совсем не видать, с три месяца всего, а под одежкой тем более, только дед мой – охотник глазастый, столько зверья да баб беременных повидал, сколько родов принял – от него ничего не скроешь.

«Это ничего, – мы зашли в дом, он на лавку указал, – ты садись, садись».

И сам рядом сел, приобнял меня.

А я смотрю на него – похолодела вся, руки трясутся.

«Де-е-ед, – в плечо ему уткнулась, – де-е-е-е-ед, скажи как есть».

Он разом и вымолвил:

«Заварушка там была, Нютка, убили мальчонку твоего, фрицы застрелили, хоть он им по-немецки там и балабонил. Прости, родненькая, за весть худую, прости, Анюшка».