Книга Судьба играет в куклы, страница 46 – Наталия Лирон

Он и пошел, куда я его отправила – шаг, два, три… голова уже на чердаке, а ноги еще по лестнице идут.

И пока он поднимался, я крикнула вдогонку:

«Ты это… зови меня просто Аня. Или Нюта».

Он остановился, спустился на две ступеньки – опять появилась голова.

«Анья, – сказал чуть странновато, очень мягко говоря «н», – да, Анья – это хорошо, лучше, чем Ньюта».

«И в окно больше не высовывайся», – снова строго сказала я.

«Анья, – он раздельно произнес мое имя, – научи меня больше по-русски».

«Ладно, иди», – я махнула ему рукой.

И снова шаг за шагом – голова, плечи, талия, колени и ступни, обутые в лапти, скрылись под потолком. Заскрежетала деревянная заслонка. Надо мной шаги-шаги, пошуршало и затихло.

Я пошла на кухоньку – ножик его лежит маленький. Ладно, скоро уж и обед будет, позову его, а там и живее пойдет.

Ксюша 1982

Спать хотелось невероятно. Только каким-то нечеловеческим усилием мне удалось выдернуть себя из теплой кровати. Да что за погода опять! В Москве было морозно и солнечно, а у нас, в Минске, снова какая-то мокрядь и хмарь.

Каникулы закончились, трясясь в автобусе, я ехала на первую пару в институт. Хорошо хоть моя любимая химия. Сидячие места все были заняты, и меня качало на задней площадке вместе с толпой таких же сонных людей.

Я вспоминала Москву, мне было и радостно, и грустно. Мама. Моя мама… но как будто уже и не очень моя.

«Ксень, дай маме отдохнуть, у нее спина болит», – папа отстранял меня, когда я усаживалась рядом, чтобы вместе посмотреть телевизор.

«Ксень, маме жарко», – и мы открывали в мороз окно.

«Пора спать, мама устала», – он прерывал меня на полуслове, когда мы заговаривались допоздна.

Он больше не называл меня «Ксюшка». Иногда мне хотелось его потрясти и спросить – куда этот незнакомый серьезный мужчина дел моего папу?

А мама в кои-то веки со всем соглашалась, наслаждаясь этой чрезмерной заботой.

И вроде бы отец был со мною ласков и вежлив, и вроде бы радовался сданной без «хвостов» сессии, но стоило маме кашлянуть – он готов был вызывать «Скорую», потому что «не дай бог что». Срок не перевалил еще за первый триместр, и была угроза выкидыша.

Он взял несколько дней отпуска, мы таскались по музеям Первопрестольной, побывали в кремле и даже в Алмазном фонде, куда обычно было не попасть, но лучше бы просто сидели и разговаривали.

Где-то день на четвертый я поняла, что хочу домой – в Минск, к бабушке. И что теперь моя семья – она.

Мама-папа, они есть и, конечно, меня любят, но… но у них скоро будет другой ребенок – новенький, как блестящая чеканная денежка с монетного двора, куда мы на экскурсию, слава богу, не попали. А я… а что я… Я уже не ребенок.

— Привет!

В гардеробе было многолюдно, и я не сразу узнала голос, окликающий меня.

— Э-э-э… привет.

Рядом со мной стоял Игорь Белобородов.

— Как сдала? Как каникулы? Ездила куда-нибудь?

Пару девчонок из нашего потока, раздеваясь, украдкой поглядывали на него и на меня.

Я стояла со снятым пальто в руках и не могла понять – то ли мне с утра мерещатся странные вещи, то ли… что?

— Давай повешу, – белозубо улыбнулся Игорь, взял у меня из рук пальто и пристроил на соседний со своей дубленкой крючок.

Я стояла столбом, не зная, что ответить, и тут в гардероб ураганом влетела румяная запыхавшаяся Верка, стащила с себя полушубок: