Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
Вот по Люське девять дней случилось, я к деду и пошла с корзинкой яиц да с бидоном молока. А он мне с порога: «Ох, как хорошо, что ты пришла, Анюшка, а я уж не знал, что и делать, как вовремя!» «Что случилось, дед?» – я насторожилась. «Да мне отлучиться надобно на пару дней. Партизаны просят подсобить им малехо. А дом сейчас один оставлять негоже, – он указал на чердак, – солдатик тот там теперь обретается. Так что придется тебе тут пару дней побыть. Я зайду к твоим, скажу, чтоб не волновались. Мамка-то как?» Пока мама болела, дед еще раза два заходил, просто проведать, как и чего. «Так хорошо, уже зажило все. А все мазь твоя чародейная». «Брось, ниче там чародейного нет. Ну, ладно, ладно, мне пора, я уж и котомку собрал…» «Дед… – я отступила на шаг, – а как же я буду… – и тоже указала на чердак, – ну… с этим-то?» Дед вышел в сени, и я за ним: «Брось, он добры поляк, худого не сотворит. Корми, но не подноси – пусть сам спускается, и работу по дому давай, не все ж ему на дармовых харчах сидеть. А если что не так – второе ружье в сенях, сама знаешь где. Но до этого не дойдет, не боись. Побег я, Нютка, денька два-три справляйся, Тихон с Сашко нагрянуть не должны». Он нахлобучил кроличью шапку, всунул ноги в снегоступы и шустро ушагал в сторону леса. А я вернулась в дом. Сначала походила, поприслушивалась – тихо на чердаке, да и занялась своими делами – поправила огонь в печи, натаскала воды из колодца, набрала бульбы из подпола, вытащила пару заячьих потрошеных тушек из дедова ледника, бросила в таз да поставила наверх, на печь – чтоб оттаивали. Стою, шкурку с бульбы сдираю и слышу за спиной половицы – скрип-скрип… Я уж и забыла, что в доме есть кто-то еще. А у деда место, где кухня, было шторкой цветастой отгорожено. Я нож схватила и шторку осторожно приоткрываю: «Стой!» «Встае», – сказал он по-польски, разводя руки в стороны. А в одной руке у него тоже небольшой ножик, а во второй кусок деревяшки. Я перепугалась – второе ружье-то в сенях, а чтоб в сени дойти, нужно мимо него пройти. И смешно – уж больно нелепо он выглядел. Высокий – куда выше деда, но худой, на нем дедовы портки – едва не по колено, и рубаха чуть локти закрывает, онучи да лапти, недавно плетенные, на плече еще повязка. Как будто бы человек совсем не в своей коже, но деваться некуда – выживать-то надо. Так и стоим мы с ножами друг напротив друга. Он на мой нож глядит, а я на его. Тут он засмеялся и затараторил, мешая польские слова с немецкими да немного с русскими: «Это я из дерева вырезаю, из дерева, – и показывает мне в другой руке маленькую куколку, – вот, смотри, мне дед Мирон дозволил. Смотри, вот, вот!» Бросил на пол нож и сделал шаг ко мне. Я отпрянула: «Не подходи близко!!» «Встае! – снова повторил он и отступил на шаг. – Это для тебя, пани Анна, для тебя – лялька». Я у него из рук взяла деревяшечку. Открываю шкатулку – вот она, та самая куколка, поглаживаю и отдаю внучке. — Бабуль… – Ксюшка смотрит во все глаза, – так это она? Та самая? — Угу. Теперь она разглядывает ее совсем иначе, хотя до этого видела сто раз и даже играла с ней, будучи совсем крохой. Куколка – маленькое личико, выглядывающее из платочка, ручки-ножки. Хорошо вырезано, качественно. — И что было дальше? |