Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
А она рукой показывает в дом: «Люська девок в подпол спрятала, скажи, чтоб выходили». Пару шагов в дом ступила, да так и замерла – лежанка, что у окна, вся была осколками оконными посечена. А на ней Люська руки раскидала, два осколка больших, один изо рта, второй из глаза торчит, и рана в груди. Я бросилась к ней, крови… крови столько, будто свинью резали. Я ей шею трогаю, а под пальцами будто резина неживая. Сестренка моя милая, родная моя сестренка лежит, руками небо обнимает. Больно стало так, что в глазах потемнело. Я рядом с лежанкой и присела на коленки, меня то холодом, то жаром обдает. А мама из сеней кричит: «Нюшка, Нюш, чего там?» Я выглянула в сени – мама. Мама, мамочка… Хочу встать, дойти до нее, да ног не чую – ослабли. Я и ползу. Доползла, маму обняла, к себе прижала и тихо на ухо ей: «Люську убили. Она мертвая на лежанке у окна». Мама отталкивает меня: «Не дурись, Нюшка, слышишь, не дурись!» Отодрала меня от себя, а как глянула, так сразу и поняла – снова уткнулась мне в плечо и закачалась, завыла глухо. И я с ней. Через пару минут опомнилась, вспомнила, что она же раненая, побежала, притащила тряпок чистых, велела молчать, осмотрела бок – кажется, пуля слегка только продрала и выскочила навылет, но я точно не была уверена. Я чистыми тряпками зажала, да замотала сверху платком, чтоб держались. Услышала шорох в доме и сначала обрадовалась, подумала, что Люськина смерть мне привиделась, но это Варька тихо вылезла из подпола – там же холодно. И мимо лежанки вышла в сени, увидела маму, и губы у нее задрожали, лицо скривилось. «Цыц! – осадила я ее. – Цыц! Не вздумай реветь! Маму ранили. Давай помогай!» Она и притихла. «А Люська-то, Люська?» «Выведи малышню так, чтобы они Люську не видели, слышишь? Яське глаза закрой. Запри на чердаке и возвращайся». Она стояла истуканом и молча смотрела на меня не шевелясь. Мама скрючившись лежала на полу. «Варька!» – я ее тряхнула как следует. «Ты… ты… – она смотрела мне на ноги, – ты описалась, что ли?» Я и забыла. А когда она сказала, сразу почувствовала мокрый неприятный холод. «Быстрей давай! – я развернула ее к дому и толкнула. – Шевелись!» Она побежала со всех ног. А я стала поднимать маму: «Мам, давай попробуем встать. Мамочка, давай». Она невидящими глазами смотрела вперед и повторяла: «Люська, Люсенька, Люшечка моя». Мне хотелось завизжать, заорать, что-то сделать, чтобы провертеть обратно этот день, отменить его, вычеркнуть, но я не могла. «Мам! – я крикнула и на нее, – тебе надо встать, слышишь? Холодно, застудимся так все, пошли, надо встать, мам!» «Добре, добре», – она наконец перекатилась, оперлась на руку и тут же схватилась за бок. Шаги в доме, шебуршение – это сестра выводила младших из подпола. Слышно было, как плакала маленькая Яся, но я старалась не отвлекаться и не думать о том, что сестра моя лежит распластанная на лежаке и ветер пробирается в расстрелянное окно, треплет ей мертвые волосы и выдувает тепло из нашего дома. Варя подоспела, когда мы с мамой медленно встали, она подхватила ее под другую сторону, и медленно, по шажочкам, пошли в дом. «Не гляди, – я отворачивала мамину голову от лежащей Люськи, – не гляди, слышишь. НЕ ГЛЯДИ!» Она сдавленно всхлипнула, сложилась пополам от боли и едва не осела на пол. |