Книга Судьба играет в куклы, страница 11 – Наталия Лирон

Маленький немец посередине двора лежит навзничь. Второй кинулся к нему – трясет, дергает, но я вижу только спину.

И так страшно за своих – мама недвижная в сенях, расстрелянное окно, через которое холод ползет в хату, и тишина.

Длинный оглянулся так воровато на дом, на хлев, встал, еще раз обернулся, снова нашел меня взглядом, бегом рванул к калитке, за калитку и дальше в поле.

Не помня себя, я выскочила из хлева и к лежащему на дворе фрицу, а тот уже кровавой пеной исходится да за шею пальцами держится, – ясно, не жилец. Я автомат ногой от него отпихнула и к маме – жива ли? Но она сама голову подняла – за бок держится:

«Ниче, ниче, не бойсь».

«Мам… мам», – я помогла ей сесть, прислонила к косяку.

Она глядит на немца: «Чего?»

«А, – я махнула рукой, – если еще не помер, так скоро».

«А второй?»

«Сбег», – я показываю в сторону.

Она клонится, пытаясь посмотреть промеж берез на поле, которое уходило под гору, день солнечный – хорошо видно.

И мы обе замечаем темную фигуру второго фрица.

Она подтягивает ружье:

«Стреляй!»

«Мам…»

«Нюшка, стреляй, скорее, пока можно, он же своих приведет, и тогда нас всех убьют. Давай, давай скорее».

Я схватила ружье.

Пока она рассказывала, мне кажется, что я и сама там была, и сейчас мне вдруг стало жутко. Страшно, очень страшно чувствовать близкую смерть, но когда ружье у тебя и нужно выстрелить… И тем более в того, кто сам этого не сделал, когда мог. Что страшнее?

— Бабуль… И как? И что ты сделала?

Она вздохнула и посмотрела на меня внимательно:

— Хотела бы я выкинуть слова из песни, да не выкинешь.

— И ты выстрелила? – я не могла поверить. И понимала, что я сама бы ни за что не смогла.

— Да, – бабушка опустила глаза, – день был ясный, видно далеко, а стреляла я хорошо.

— Ты хорошо стреляла? – какие, оказывается, вещи можно узнать про близких.

— Да. Очень хорошо. Дед-то у меня был егерь, жил от нас за пару километров в лесу, ближе к болотам, на охоту меня с мальства таскал, он многому меня научил. И стрелять, и следы распознавать, и дорогу определять, по болотам ходить, путь прокладывать, травы нужные собирать, лечить и даже раны штопать. Лесной человек.

Про деда бабушкиного я вообще мало знала, только что звали его Мирон, он тоже партизанил и умер уже после того, как бабушка с дед Васей в город перебрались.

— И что было дальше? – мне хотелось вернуться к ее рассказу.

— Я старалась не думать, просто делала, что должна была. Знаешь, звук у винтовки хлесткий, будто плеткой щелкнули. Вот я такой плеточкой – щелк, и немец тот длинный рухнул в снег как подкошенный.

— Ты его убила?

— Да. Тогда думала, что убила.

У меня в голове не укладывалось. Моя бабушка, моя ласковая бабуля, которая читала мне на ночь книжки и пела смешные белорусские колыбельные, когда я была маленькой, варила брусничное варенье и пекла отменные оладушки, убила человека?

— Он был первым, – она глядела в окно.

— Первым? – не понимая переспросила я. – Это значит НЕ последним?

— Да, первым, – она встретилась со мной взглядом, спокойно улыбнулась, посмотрела на чашки, – давай подольем горяченького. Хочешь узнать дальше?

— Конечно! Я… вовсе не осуждаю, просто… непривычно.

Бабуля поняла мои чувства:

— Ну, слушай: я как увидела, что немец упал, сразу вернулась домой. Все на самом деле очень быстро было. Мама так и сидела в сенях, прислонившись к косяку, а фашист во дворе уже и не дышал, только глазами остекленевшими в небо уставился. Я ему веки прикрыла, автомат подхватила и к маме кинулась, сказала, что длинного того застрелила.