Книга Помоги мне умереть, страница 187 – Наталия Лирон

— Ок-к-кей. – Он снова сосредоточился на шахматах – его братец был не самым последним игроком.

А я задумываюсь о странной метаморфозе – ведь Данила стал меньше заикаться со вчерашнего дня, когда наконец избавился от тяжести оставаться один на один с Диминой смертью. И смог разделить это с братом.

Как бесконечно сильны человеческие узы, как хрупки.

Я почти физически ощущаю время – минуты кажутся мне круглыми – то галькой, то мыльными пузырями, то воздушными шарами, накачанными гелием. Они проходятся по рукам, пробегают, проскальзывают и легко уходят дальше, съёживаясь и рассыпаясь в темноту прошлого, становясь им.

Мне хочется запечатлеть, остановить, остаться. Засвидетельствовать настоящее. И я смотрю на своих детей, как они беззлобно подшучивают друг над другом, как радуются тому, что делают что-то вместе, просто играют в шахматы.

Минуты наполняются светом и солнцем, согреваются любовью, отодвигая боль в тёмное закулисье. Она врывается на наш праздник нелепым клоуном – злым и несмешным. И приходится нажимать и нажимать на кнопку дозатора, чтобы отобрать у этого клоуна драгоценное время, назначенное для другого.

Минуты собираются бусинами счастья в часы, в улыбки. В золотой смех маленького Мишки, которого Данька держит на руках, и я зажмуриваюсь, они тоже похожи, не так, как с Егором, но близко. Иногда мне кажется, будто это маленький сын и молодой отец. Но они просто братья. В растерянность бабушки, которая старается не плакать, рассказывая, как Михаил сражался с курами и петухами в деревенском доме её приятельницы.

Он устаёт. Он всё чаще устаёт. И от счастья, и от смеха. И всё чаще боль возвращается и нужно «добавлять». Всё чаще, чаще…

День катится за днём. Так быстро, слишком быстро. Ему трудно дышать. Иногда приходится прерывать шахматы, чтобы уколоть дополнительную дозу лекарства, после которого он неизбежно засыпает. И спит всё дольше.

Смерть забирает его постепенно. Секундами, часами отъедает от его жизни.

Теперь Данила приходит только вечером на час-полтора, потому что по вечерам ему легче. На шахматы сил уже нет, иногда они просто сидят рядом, иногда о чём-то разговаривают. Иногда Егор просит лист и уголь – карандашом уже не получается. Он рисует её, всё время её. Но руки уже подрагивают, и линии смазываются.

Он начинает тихо стонать, когда боль истощает силы. Приходит медсестра, делает укол, и наступает тяжкий наркотический сон. Счастливое морфиновое забытьё, после которого он заторможенный и сонный.

Егор открывает глаза – рядом сидит брат и я.

— Дань… Данька, – шепчет одними губами, дыхание слабое с лёгким присвистом, – я… я тебя люблю. Ты п-поживи. Ты проживи за нас двоих.

Данила сжимает его руку и старается не плакать.

— Брат-тишка… как я один? Т-ты чего?

— Делай всё что хочешь. Всё что хочешь, – он прерывисто выдыхает, – ч-ч-ёрт. – Кладёт руку Даньке на плечо. – Не приходи больше.

— Что?!

— Я всё р-равно как кисель, почти всё время на морфине, что толку-то? – Егор усмехается. – Маму береги. Она хорошая.

— Буду. – Даня не выдерживает, слёзы катятся по щекам, но он их не замечает.

— И Мишку. Он классный.

— Хорошо, – Данька вцепляется руками в плечи брата, – т-ты можешь не умирать? Ну, п-пожалуйста, слышишь? Пожалуйста?! – В глазах мольба. – Пожалуйста?! Егорка, слышишь? Я люблю же тебя, т-такого придурка!