Книга Помоги мне умереть, страница 185 – Наталия Лирон

— Ему очень больно? – Данила касается моего локтя.

— Очень. – Я замечаю светловолосую девушку. – Кристина! Кристина?!

— Добавить? – Она и так знает.

— Да, пожалуйста.

— Сейчас, – она чуть улыбается, – только забегу к…

— Нет, – жёстко отрезаю я, – сначала добавить, а потом забегайте куда угодно.

Данька смотрит на меня во все глаза, но я его и не замечаю. Мне не нравится эта Кристина, которая кажется нерасторопной и глуповатой, жаль, что сегодня дежурит она, а не Марта.

— Хорошо, – вздыхает она и поджимает накрашенные губки, – сейчас подойду.

— Как можно быстрее, пожалуйста. – Я провожаю её ледяным взглядом.

— Ладно, – Данила тоже смотрит вслед этой девице, – я п-п-ошёл.

— Ага, – я мельком окидываю его взглядом, – приходи завтра как проснёшься, вот тебе пропуск, по нему можешь приходить в любое время.

Мне хочется вернуться к Егору. Я наскоро обнимаю старшего:

— Не думай ни о чём плохом, всё так, как и должно быть. Я рада, что Егор знает, будто камень с плеч.

— И я, – Данька неожиданно улыбается – светло и легко, – я т-тоже рад. Пока.

Остаток дня трескается на секунды, пока я вывязываю километры кружев. Иногда мне кажется, что кружева – это связанная в узлы его боль, которой непомерно много для одного человека и становится ещё больше. И я вяжу её, вяжу, вяжу, пока не начинает рябить в глазах и не перестаёт слушаться рука.

Мелькая крючком, поглядываю в его сторону и вижу, как он постепенно затихает, расправляется тугой виток тела, выравнивается дыхание.

И улыбаюсь, радуясь, что ему легче.

Ближе к ночи он просыпается и смотрит на меня, полуприкрыв веки.

— Я знаю, что ты не спишь, – отрываю взгляд от книги.

— Мам, – голос спросонья хрипловатый, – я хочу рассказать Даниле про Мишку. Ну, в смысле, что он сын…

— Я поняла, – пересаживаюсь к нему на кровать, – если хочешь – расскажи.

— Э-э-э… – Он не ожидал, что я соглашусь.

— Но ты должен понимать, что Дане придётся хранить эту тайну и от самого Миши, и от бабушки, потому что ей точно знать не нужно, кто на самом деле Мишкина мать, будет хуже, а не лучше.

Егор задумался:

— Да-а-а.

— Просто знай все исходные.

Он подтягивается на подушках:

— Мам, ты знаешь, почему папа это сделал?

Мне хочется проскочить этот вопрос, но я рассказываю ему всё, что знаю, исходя из заключений специалистов, опуская подробности о последней работе их отца. Он слушает внимательно, задаёт уточняющие вопросы.

— Скорее всего, у него было психическое расстройство, которое мы не смогли заметить. Так бывает, к сожалению.

— Бы-ва-ет, – по слогам говорит он, – может, было бы лучше, если бы я узнал сразу?

— Может, и лучше, – я пожимаю плечами, – тогда я считала, что тебя нужно поберечь.

— Понятно. – Что ещё тут скажешь. Он переводит взгляд и показывает на тумбочку в углу. – Дашь мне? Порисую немного.

— Угу. – Достаю планшет с листами, несколько простых карандашей, ластики, растушёвки и уголь.

И пока он набрасывает лёгкими линиями профиль Гульбахор, я думаю о том, как сузился наш мир, каким он стал маленьким – эта палата, вязание крючком, изредка шахматы, лекарства, капельницы и разговоры. И его изрисованные листы.

В это мир вхожи его братья и бабушка. Врачи и медсёстры.

Так мало.

Так много.

Он рисует Гулю повзрослевшей, такой, какой видел день назад. И у меня сжимается сердце: