Книга Помоги мне умереть, страница 122 – Наталия Лирон

Его карие глаза смягчились, морщинки солнечными лучами разошлись к вискам.

— Я понимаю. Я тебя понимаю, но, Марина, послушай, это деньги, которые тебе сейчас очень нужны. Это хорошие деньги. И, помимо нашей консалтинговой группы, японская сторона тоже в тебе очень заинтересована, а значит, будет щедра.

— Не могу. Я просто не могу, Семён. – Усталость покатилась по спине, потянув меня за плечи, ссутулив.

Он был где-то там, среди ветров розово-прекрасной страны, а я слушала монотонный, кисельно-резиновый голос мусульманина, зовущего молиться в жарком Тель-Авиве, в котором я постоянно мёрзла под больничными кондиционерами.

— Предложение ещё какое-то время будет в силе, – выдохнув, сказал Семён. – Не знаю, на сколько, но пока – в силе. И вряд ли за эту работу нужно будет браться немедленно, а при твоём положительном ответе, думаю, возможно будет получить приличный аванс. Подумай об этом.

— Сколько? – тут же спросила я.

— Мне уточнить? – оживился он.

— Да, какой может быть максимальная сумма аванса? – Мои челюсти непроизвольно сжались.

Я не хотела сейчас браться ни за какие новые проекты, да и где выкроить на это время?

— Всё узнаю и напишу.

— Хорошо. – Я кивнула.

— Марина, – он задержал дыхание, – я могу лететь из Японии в Россию через Тель-Авив.

Это был вопрос. Что я могла на него ответить? Я хотела его видеть. Я не хотела его видеть. И когда я могла его увидеть? На полчаса? Час?

— Я всё время провожу в больнице с сыном.

— Может быть, можно нанять человека, чтобы подменить тебя на один-два дня? – Он умел настаивать, но делал это мягко.

Я пожала плечами:

— Может, и можно. Я поговорю с Егором и Юдой, нашей медсестрой. А ты когда собираешься?

Он поднял воротник, защищаясь от ветра.

— Двадцать четвёртого, через восемь дней. Напиши мне по возможности заранее, если будет получаться.

— Напишу. – Я невольно улыбнулась.

Когда я вернулась к Егору, он посмотрел на меня внимательно:

— Всё нормально, мам?

— Да, а что?

— Ну не знаю, у тебя лицо какое-то другое. – Он подтянулся на локтях и откинулся на подушки.

— Очень интересно, – я села на край кровати, – и что это у меня с лицом?

Он вгляделся ещё внимательней:

— Как будто бы случилось что-то хорошее. – Он откинул одеяло.

— Да я вот вижу, что тебе сегодня лучше, – я и глазом не моргнула, – разве это не хорошее?

— Давай сходим погулять?

— По-гу-лять? – Я нарочито удивилась. – Ну раз ты так распрекрасно себя чувствуешь, то давай!

Когда химия «отпускала», Егор веселел, становясь почти самим собой, таким, каким был раньше.

Иногда я спрашивала себя – будет ли «как раньше», когда он выздоровеет? В чате родителей детей с остеосаркомой, в который я вступила, обсуждали послеоперационные периоды, ремиссии и восстановление. И вечный страх рецидива.

«Гуляние» заключалось в хождении по маленькому кругу во внутреннем дворике, а если совсем было хорошо, то прогуливались вокруг клиники, но это случалось нечасто.

День был жаркий и влажный, как и все июльские дни в Израиле. Мы вышли во внутренний квадрат в окружении больничных стен. Здесь было вполне уютно – вечнозелёные деревья, пальмы, разбиты клумбы. Мимо так же неспешно шли другие пациенты и их сопровождающие.

— Как же я хочу быть нормальным, – вздохнул Егор, – сидеть дома за мольбертом. Почему я?