Книга Помоги мне умереть, страница 119 – Наталия Лирон

Я делала аналитику и выдавала результаты на автомате и далеко не так хорошо, как в самом начале, поэтому раз за разом таблицы возвращались на доработку. В итоге у меня рябило в глазах от цифр и иероглифов и подташнивало от отвращения. Мой дорогой коммерческий директор был, конечно, прав и неумолим. Я понимала, что нужно отрабатывать свой контракт. Мы почти не разговаривали – так, изредка перебрасывались несколькими фразами в сообщениях. Да и о чём говорить? Я была занята сыном, он – своей жизнью и работой. Все всё понимали.

Я вернулась в палату. Егор не спал – лежал на кровати, уставившись в телик под потолком, и бездумно щёлкал пультом.

Он почти не рисовал, так, чиркал иногда на случайных листках – не было ни сил, ни желания. А я вывязывала петельки одну за другой. Первый клубок и крючок мне одолжила бабуля, у которой я снимала комнату. Она же и научила меня простым приёмам. Вот я и практиковалась, обнаружив, что это незамысловатое размеренное действие удивительно успокаивает.

Мы с Егором учили иврит, чтобы чем-то заниматься вместе, мне не слишком нравился этот язык – шероховатый, наждачный, но при этом вполне внятный и структурно похожий на русский.

Больница была будто остров с понятными правилами и простыми законами. И мы длили-коротали в ней время, оторванные от мира и от близких – от инъекции до инъекции. И считали дни до операции.

Отделение напоминало букву П, и наша палата была угловой и самой солнечной. Хоть в этом повезло. Кондиционер сюда тоже добивал, но за счёт обилия солнечного света в течение всего дня здесь было не так холодно, как у других. Что-что, а кондиционеры в Израиле (и не только в больнице) работали на полную катушку.

Через дверь с нами соседствовал ещё один русский парнишка – семилетний Артём из Москвы с бабушкой, с которой мы изредка встречались в коридоре. И тоже с остеосаркомой.

Единственным не совсем трафаретно выхолощенным предметом в палате было большое кресло – моя обитель. Я одолжила у хозяйки своей комнатушки складной стульчик – сюда он пришёлся как нельзя кстати, заменяя оттоманку, и можно было вытянуть ноги и немного вздремнуть днём, если Егор засыпал. А засыпал он часто – уставая от химии. Эта же бабушка с библейским именем Бат-Шева дала мне в безвременное пользование лоскутный, вывязанный ею плед. Ярким цветастым пятном он перемещался по палате, напоминая о такой же яркой жизни за пределами этих стен. Я укрывала им Егора и укрывалась сама.

Дима. Мы разговаривали мало. И только по делу. Он знал, что деньги очень нужны. Он знал, что оперироваться лучше в Тель-Авиве. Он всё знал – так же, как и я.

Я думала о продаже квартиры. Но это означало, что дома лишатся все. Впрочем, «все» меня мало интересовали, я волновалась только за Егора и Даньку.

Дима что-то говорил о том, что вот-вот случится нечто такое, что позволит ему заработать сразу много. Очень много. Но я не знала сколько. И он точно не знал. Мне было страшно и тошно от собственного малодушия, потому что я старалась не видеть – не слышать, – не знать про то, чем именно он зарабатывает.

Средиземное море сегодня было тихим и неспешным. Оно плескалось сгустившейся темнотой у ног. Где-то далеко светился теплоход мерцающими огоньками, и ещё дальше справа возвышался маяк.